Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 8)
О напитках Кристиану заботиться не пришлось: корабельная норма и без того была весьма щедрой. Первый месяц или даже дольше каждый человек получал по галлону пива в день. Когда пиво закончилось, начали выдавать по пинте крепкого белого испанского вина мистела — матросы с любовью называли его «мисс Тейлор». А после последней капли вина оставался главный морской якорь спасения — грог.
На борту был удивительный флейтист — почти слепой ирландец по имени Майкл Бирн. Он сумел скрывать свою слепоту до самого выхода «Баунти» в море, что немало рассердило Блая. Но стоило ему в первый день выдачи грога заиграть «Нэнси Доусон», как о слепоте все забыли. Никто из нас не слышал, чтобы в эту старую весёлую мелодию можно было вставить столько переливов и украшений. Она как нельзя лучше подходила к самому счастливому часу матросского дня.
На следующий день после Рождества сильный восточный шторм отнял у нас значительную часть пива. Несколько бочек сорвало с креплений и смыло за борт огромной волной; та же волна разбила все три шлюпки и едва не унесла их. Я в это время был свободен от вахты и сидел в каюте хирурга на орлоп-деке у кормы. Это была тесная, душная конура ниже ватерлинии, пропитанная запахом трюма. Свеча горела синим пламенем от нехватки воздуха.
Но Старого Вакха всё это нисколько не беспокоило.
Настоящее имя нашего лекаря было Томас Хагган, так оно и значилось в судовых документах. Но вся команда называла его Старым Вакхом. Обычно он находился в том состоянии, которое моряки называют «под ветром» или «парус слегка полощет». А когда к привычной дозе спиртного, которую его, должно быть, медью обшитый желудок требовал через короткие промежутки, добавлялся лишний стакан бренди или кружка грога, Хагган поднимался, балансируя на единственной правой ноге, засовывал руку между третьей и четвёртой пуговицами жилета и с комической торжественностью принимался декламировать стихотворение, начинавшееся словами:
С деревянной ногой, огненно-красным лицом, белоснежными волосами и лукавыми голубыми глазами он казался живым воплощением старого корабельного хирурга. В море он провёл столько лет, что едва помнил времена, когда жил на берегу, и мысль об отставке пугала его. Солонину он предпочитал лучшему береговому бифштексу и однажды признался мне, что почти не способен спать в настоящей постели. Левую ногу ему оторвало пушечным ядром, когда его корабль, сойдясь борт к борту с американским «Рейнджером», обменивался залпами; тогда же Хагган попал в плен к Джону Полу Джонсу.
Ближайшими друзьями Старого Вакха были ботаник Нельсон и канонир «Баунти» Пековер. На большом военном корабле обязанности канонира были тяжёлыми, но на нашем маленьком судне работы ему выпадало немного, и Пековер — весёлый человек, любивший песню и стакан, — находил достаточно времени для дружеских посиделок. Мистер Нельсон был спокойным пожилым человеком с железно-седыми волосами. Всей душой преданный ботанике, он тем не менее искренне наслаждался обществом хирурга и, когда бывал в настроении, умел рассказывать морские истории не хуже любого. Главным событием его жизни оставалось путешествие в Южные моря с капитаном Куком, память которого он почитал почти благоговейно.
Каюта Нельсона находилась перед каютой хирурга, между ними помещалась каюта Сэмюэла, капитанского писаря. Но самого ботаника значительно чаще можно было встретить у Старого Вакха, чем у себя. Во всех каютах имелись постоянные койки, сделанные плотниками ещё в Дептфорде, но Хагган предпочитал ночью спать в гамаке. Койку он использовал как диван, а большой рундук под ней — как личный погреб для спиртного.
Каюта была едва ли больше шести на семь футов. Почти половину занимала койка, а напротив, под рейками для гамаков, стояли три небольшие ещё не открытые бочки вина. На одной из них коптила и синела свеча. Другая бочка служила сиденьем мне. Вакх и Нельсон расположились рядом на койке. Каждый держал оловянную кружку флипа — пива, щедро приправленного ромом. «Баунти» шёл левым галсом и тяжело переваливался на волнах; моя бочка время от времени пыталась выскользнуть из-под меня, но двое мужчин напротив, казалось, вовсе не замечали погоды.
— Превосходный мастер этот Перселл! — сказал хирург, с восхищением поглядывая на новую деревянную ногу. — Лучшего корабельного плотника и тесло в руках не держало! Старая нога была сущим проклятием, а эта словно родная! За здоровье мистера Перселла!
Он сделал огромный глоток флипа и причмокнул.
— А вам, Нельсон, повезло! Если с вашей подпоркой что-нибудь случится, я отпилю старую, а Перселл изготовит лучшую! Нельсон улыбнулся.
— Очень любезно с вашей стороны. Но надеюсь, мне не придётся вас утруждать.
— И я надеюсь, дорогой мой, и я надеюсь! Но ампутации никогда не бойтесь. Пинта рома, хорошо направленная бритва да поперечная пила — и вы лишитесь ноги раньше, чем успеете это заметить. Американский хирург Пола Джонса именно так и поступил со мной. Он задумался.
— Дай вспомнить… Кажется, это был семьдесят восьмой год. Я служил на старом «Дрейке» под началом капитана Бёрдена, и мы как раз разыскивали «Рейнджер» Пола Джонса. Потом узнали, что американец лёг в дрейф у входа в Белфаст-Лох. Удивительная история, клянусь Богом! У нас на борту даже были зрители — один из них офицер Иннискиллингских фузилёров в полном мундире. Мы медленно подошли к американскому кораблю с кормы. Подняли флаг и окликнули:
— Что за корабль?
«Континентальный американский корабль „Рейнджер“!» — крикнул их капитан, когда над ним поднялся американский флаг. — «Подходите! Мы вас ждём!» В следующую секунду оба корабля дали бортовой залп…
— Господи!
В этот момент огромная волна обрушилась на «Баунти» с такой силой, что корабль содрогнулся всем корпусом.
— Наверх, Байам! — приказал хирург.
Я вскочил и бросился к трапу. Сквозь треск и стоны корабля и грохот воды уже доносились слабые крики:
— Все наверх!
После спокойствия хирургической каюты я мгновенно очутился в хаосе. Блай стоял у бизань-мачты рядом с Фрайером, который орал команды помощникам. Люди убавляли паруса, готовя корабль лечь в дрейф. Матросы у гитовых изо всех сил пытались подтянуть к реям упрямо грохотавший парус. Мне вместе с двумя другими мичманами досталось убрать бизань-марсель. Парус был невелик, но в такую погоду справиться с ним оказалось совсем не просто. Внизу убрали бизань и закрепили оттяжки гафеля.
Вскоре «Баунти» уже лежал в дрейфе на левом галсе под зарифленными фок- и грот-марселями. Огромная волна оставила после себя настоящее разорение. Все три шлюпки были разбиты. Бочки с пивом, прежде закреплённые на палубе, исчезли. Корма получила такие повреждения, что капитанская каюта наполнилась водой, а затем вода стала просачиваться в расположенную ниже хлебную кладовую, испортив значительную часть запаса сухарей.
На тридцать девятой параллели шторм наконец ослаб. Выглянуло солнце, и при хорошем северном ветре мы поставили все паруса и пошли к Тенерифе. 4 января мы встретили французское торговое судно, державшее курс на Маврикий. В знак приветствия оно отпустило шкоты брамселей. На следующее утро в двенадцати лигах к юго-западу показался Тенерифе. У берега наступил штиль, и ещё сутки нам пришлось лавировать, прежде чем удалось войти на рейд Санта-Крус и бросить якорь на глубине двадцати пяти саженей рядом с испанским пакетботом и американским бригом.
Пять дней мы простояли на рейде, и именно здесь среди команды «Баунти» были посеяны первые семена недовольства, которым впоследствии предстояло погубить всё путешествие. На берегу стоял сильный прибой, поэтому Блай договорился с местными лодочниками, что те будут доставлять воду и припасы. Собственных людей он с утра до ночи занимал ремонтом повреждений после шторма. В кубрике это вызвало много ропота. Некоторые матросы надеялись попасть в корабельные шлюпки и хотя бы ступить на остров, а заодно раздобыть местного вина, которое славилось почти наравне с лучшей лондонской мадерой.
На время стоянки выдачу солонины прекратили, заменив её свежим мясом, купленным на берегу. Солонина на «Баунти» была худшей из всех, что мне доводилось видеть в море. Но говядина с Тенерифе оказалась ещё хуже. Матросы уверяли, что её нарезали с павших лошадей или мулов, и пожаловались штурману, что мясо непригодно для еды. Фрайер сообщил об этом Блаю.
Капитан пришёл в ярость и поклялся, что команда будет есть свежее мясо — или не получит никакого. В результате большую его часть выбросили за борт. Зрелище это нисколько не улучшило настроение Блая. Мне повезло побывать на берегу: однажды Блай взял меня с собой нанести визит губернатору, маркизу де Браншфорте. С разрешения губернатора Нельсон ежедневно бродил по холмам в поисках растений и естественно-исторических редкостей. А его друг хирург за все пять дней стоянки показался на палубе лишь однажды.
Старый Вакх заказал для себя чудовищный запас бренди — столько, что хватило бы на год самому богу вина, чьё имя он носил. Не доверяя столь драгоценный груз береговым лодочникам, он получил у капитана разрешение послать к пристани малый катер. Когда один из матросов спустился вниз и сообщил, что бренди уже подошло к борту, хирург тут же заковылял к трапу и поднялся на палубу. Катер сидел в воде почти по самые планширы. Из-за сильной зыби Старый Вакх тревожно стоял у борта.