Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 7)

— Забавно. Мы были всего пятым кораблём; восьми дюжин ему хватило. Правда, у Эллисона есть помощник боцмана — настоящий художник, говорят. Левша: кладёт удары крест-накрест, да ещё силён как бык.

Блай слушал с явным интересом и одобрительно кивнул.

— Ударил своего капитана? Клянусь Богом, получил по заслугам — и ещё мало. Нет законов справедливее тех, что управляют людьми в море. Я не выдержал.

— Но разве нужна такая жестокость? Почему было просто не повесить несчастного и покончить с этим?

— Несчастного? — Кортни повернулся ко мне, высоко подняв брови. — Вам ещё многому предстоит научиться, молодой человек. Год-другой в море сделают его пожёстче, правда, Блай?

— Я об этом позабочусь, — сказал капитан «Баунти». — Нет, мистер Байам, не тратьте сочувствие на мерзавцев подобного рода.

— И запомните, — дружелюбно наставительно добавил Кортни, — как правильно сказал мистер Блай: нет законов справедливее тех, что регулируют жизнь людей в море. Они не просто справедливы — они необходимы. Дисциплина должна соблюдаться и на торговом судне, и на военном корабле. Иначе нельзя подавить мятеж и пиратство.

— Именно, — подхватил Блай. — Наш морской закон суров, но за ним стоят столетия. И со временем он даже стал гуманнее.

В его голосе прозвучало нечто похожее на сожаление.

— Протаскивание под килем теперь отменено — если не считать французов. Да и капитан больше не имеет права сам приговорить человека из команды к смерти и тут же привести приговор в исполнение.

Потрясённый увиденным, я почти не ел, зато выпил больше вина, чем обычно. В основном сидел молча, пока два офицера по-моряцки вспоминали старых знакомых, спорили, где кто теперь служит, говорили об адмирале Паркере и битве при Доггер-банке. Было уже далеко за полдень, когда мы с Блаем вернулись на «Баунти». Наступил отлив. В стороне я увидел лодку, застрявшую на обнажившейся мели, и несколько человек, копавших неглубокую яму в иле. Они хоронили того самого несчастного, которого протащили с наказанием вдоль всего флота. Хоронили ниже линии прилива. Без молитвы. В полном молчании.

Глава III

В море

На рассвете 28 ноября мы поставили паруса и спустились на «Баунти» к Сент-Хеленсу, где снова стали на якорь. Почти месяц нас удерживали там и в Спитхеде встречные ветры; лишь 23 декабря наконец подул попутный ветер, и мы вышли в Ла-Манш. Месяц кажется вечностью, когда больше сорока человек теснятся на маленьком судне, почти всё время стоящем на якоре. Но я знакомился с товарищами и с таким усердием осваивал новые обязанности, что дни пролетали слишком быстро.

На «Баунти» было шестеро мичманов. Поскольку школьного наставника, обычного для большого военного корабля, у нас не имелось, лейтенант Блай и штурман разделили между собой преподавание тригонометрии, морской астрономии и навигации. Мне, Стюарту и Янгу выпала удача учиться навигации у самого Блая. И, отдавая должное человеку, чей характер в других отношениях был далёк от совершенства, скажу: лучшего моряка и штурмана в то время трудно было найти.

Оба моих товарища по занятиям были уже взрослыми мужчинами. Джордж Стюарт происходил из хорошей семьи с Оркнейских островов; ему было двадцать три или двадцать четыре года, и до этого плавания он уже несколько раз ходил в море. Эдвард Янг был коренастым, обветренным моряком с красивым лицом, которое портила потеря почти всех передних зубов. Оба неплохо разбирались в навигации, и мне приходилось работать изо всех сил, чтобы не заслужить репутацию тупицы.

Морскому делу меня учили боцман мистер Коул и его помощник Джеймс Моррисон. Коул был моряком старой школы — загорелым, молчаливым, с косицей, великолепно знавшим своё ремесло и почти ничего другого. Моррисон представлял собой полную противоположность. Он происходил из хорошей семьи, прежде служил мичманом и нанялся на «Баунти» главным образом потому, что его привлекало само путешествие. Прекрасный моряк и навигатор, стройный, смуглый, умный мужчина лет тридцати, он сохранял хладнокровие перед лицом опасности, редко ругался и по своим качествам стоял значительно выше той должности, которую занимал на корабле.

Моррисон не гнал людей на работу ударами, как это часто делали помощники боцмана. Правда, он носил с собой «кольт» — короткий кусок узловатой верёвки, — но пускал его в ход лишь против явных лентяев или когда Блай кричал ему:

— Подгони этого человека!

Из-за продолжавшейся непогоды на корабле нарастали раздражение и недовольство. Но вечером 22 декабря небо наконец прояснилось, а ветер повернул к востоку. На следующее утро ещё было темно, когда я услышал боцманскую дудку и голос Моррисона:

— Все наверх! Живо! Поднимайся, кто жив! Вставай и сияй! Гамаки вязать и убирать!

Когда я вышел на палубу, звёзды ещё светили ярко, а на востоке едва занималась сероватая заря. Три недели подряд дул сильный юго-западный ветер, шли дожди и стояли туманы; теперь воздух обжигал морозцем, а с французского берега порывами налетал свежий восточный ветер. Лейтенант Блай находился на квартердеке со штурманом Фрайером. Кристиан и Элфинстон, помощники штурмана, были впереди среди людей. На палубе царила лихорадочная суета, всюду раздавались свистки боцманской дудки, крики матросов у шпиля и голос Кристиана, перекрывавший шум:

— Якорь почти выбран, сэр!

— Отдать марсели! — приказал Фрайер, и Кристиан передал команду дальше.

Моим местом был бизань-марс. В одну минуту мы сняли сезни и выбрали шкоты небольшого паруса. Узлы смерзлись, пальцы плохо слушались, а на фок-мачте люди работали медленно. Блай нетерпеливо взглянул наверх.

— Что вы там делаете? Заснули, что ли? На грот-марсе уже всё готово! Живее, ползучие гусеницы!

Марсели наполнились ветром, реи круто развернули, и, набирая ход на левом галсе, «Баунти» сам вырвал якорь из грунта. Несмотря на постоянные придирки Блая, команда работала быстро и слаженно. Но капитан был напряжён: за нашим отплытием наблюдали сотни опытных глаз с кораблей, стоявших ближе к берегу. Под дружное:

— Раз-два! Навались! Раз-два, дружнее!

якорь подняли и закрепили. Затем последовало:

— Отдать фок!

А вскоре, когда корабль начал крениться под порывами:

— Ставить грот!

Паруса загрохотали, блоки бешено застучали. Когда брас выбрали до отказа, сам Блай заревел:

— Выбирать грота-галс!

Мало-помалу, под могучий хор у шпиля, наветренный угол паруса спустили почти к самой палубе. Сильно накренившись на правый борт, коротконосый маленький корабль рванулся вперёд по защищённой воде — к открытому морю. Солнце поднялось в безоблачном небе. Стояло великолепное зимнее утро — ясное, холодное, сверкающее. Я стоял у борта, пока мы стремительно шли по Соленту, и моё дыхание тянулось за мной тонким дымком.

Вскоре мы миновали Нидлс, и «Баунти» взял курс в море, мчась словно скаковая лошадь под брамселями. К ночи ветер усилился до сильного шторма, море стало тяжёлым, но на следующий день погода немного смягчилась, и Рождество мы встретили весело. Команде выдали дополнительную порцию грога, а повара каждой артели насвистывали, вынимая косточки из изюма для пудинга. Сухопутный человек мог бы решить, что они свистят от радости перед праздничным угощением; на самом же деле так повар доказывал товарищам, что изюм отправляется не ему в рот.

В то время я всё ещё продолжал знакомиться с людьми на корабле. Команду «Баунти» либо привлекла перспектива путешествия в Южные моря, либо людей лично отбирали штурман и Блай. Наши четырнадцать опытных матросов были настоящими моряками, а не отбросами кабаков и тюрем, которыми нередко насильно комплектовали корабли Его Величества. Почти все офицеры обладали опытом и проверенным характером; даже ботаника Нельсона сэр Джозеф Бэнкс рекомендовал потому, что тот уже плавал на Таити с капитаном Куком.

Мистер Блай мог бы набрать сотню мичманов, если бы согласился взять всех, кто просился на «Баунти». Вместо предусмотренных штатом двух нас оказалось шестеро.

Стюарт и Янг были опытными моряками и приятными товарищами. Халлет — болезненный пятнадцатилетний мальчик с бегающим взглядом и капризным ртом. Тинклер, шурин мистера Фрайера, был на год моложе, хотя уже ходил в море; маленький сорванец постоянно попадал в неприятности и половину времени в наказание просиживал на мачте. Хейворду, красивому угрюмому юноше, которого я встретил в первый день, было всего шестнадцать, но он отличался ростом и силой. Он любил задирать других и претендовал на роль главного среди нас, поскольку уже два года служил на семидесятичетырёхпушечном корабле.

Мы с Хейвордом, Стюартом и Янгом жили вместе на нижней палубе. Ночью в этом тесном пространстве четверо гамаков висели почти вплотную, а во время еды один сундук служил столом, остальные — сиденьями. За щедрую долю нашего субботнего грога опытный матрос Александр Смит взял на себя заботу о гамаках. За меньшую плату в той же корабельной валюте Томас Эллисон, самый молодой из матросов, исполнял обязанности прислужника за столом.

Кристиан заведовал снабжением мичманской артели. Как и остальные, при поступлении на корабль я отдал ему пять фунтов. На эти деньги он закупил картофель, лук, голландские сыры для приготовления блюда, которое мичманы называли «крабом», чай, кофе, сахар и прочие небольшие лакомства. Благодаря этим частным запасам первые недели мы жили довольно сносно, хотя худшего повара, чем молодой Том Эллисон, трудно было представить.