Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 6)

Мы прошли к корме, отдав честь квартердеку, где нас ожидал капитан Кортни. Кортни и Блай были старыми знакомыми: шесть лет назад они вместе служили на «Белль Пуль» и участвовали в тяжёлом и кровавом сражении при Доггер-банке. Капитан Кортни происходил из знатной семьи — высокий, худощавый офицер с моноклем и тонкими губами, постоянно тронутыми иронической улыбкой. Он приветствовал нас весьма любезно, сказал несколько слов о моём отце, которого знал скорее по репутации, чем лично, и повёл в кормовую каюту. У переборки там стоял часовой в красном мундире с обнажённой саблей.

Я впервые оказался в каюте капитана настоящего военного корабля и с интересом огляделся. Полом служила верхняя орудийная палуба, потолком — палуба юта, поэтому помещение казалось необыкновенно высоким для корабля. Окна были застеклены, а кормовая дверь выходила на галерею с резными украшениями и позолоченными перилами, где капитан мог гулять в полном одиночестве.

Сама каюта, однако, была обставлена почти по-спартански: длинная скамья под окнами, тяжёлый неподвижный стол и несколько стульев. Над головой качалась лампа на карданном подвесе; у переборки помещались подзорная труба, короткая книжная полка и стойка с мушкетами и абордажными саблями вокруг бизань-мачты. Стол был накрыт на троих.

— Выпьем по бокалу хереса, мистер Блай, — сказал капитан, когда слуга подал напитки на подносе.

Он учтиво улыбнулся мне и поднял бокал.

— За память вашего отца, молодой человек. Мы, моряки, многим ему обязаны.

Пока мы пили, сверху донеслись громкий шум, топот множества ног и далёкая дробь барабана. Капитан Кортни посмотрел на часы, допил херес и поднялся.

— Прошу простить. Сейчас одного человека прогоняют с наказанием вдоль флота, и, кажется, лодки уже подходят. Мне необходимо зачитать приговор у трапа — ужасно скучная обязанность. Располагайтесь как дома. Если пожелаете посмотреть, советую подняться на ют.

В следующую минуту он уже прошёл мимо неподвижного часового и исчез. Блай несколько мгновений прислушивался к барабану, затем поставил бокал и жестом позвал меня за собой. С квартердека короткая лестница вела на ют — высокую точку, откуда было видно всё происходящее. Воздух был свеж, но ветер едва шевелился, а на чистом голубом небе ярко светило солнце.

По кораблю уже передавали приказ всей команде собраться в корме для присутствия при наказании. Боцман высвистывал команду, его помощники выкрикивали её вслух. Морские пехотинцы с мушкетами и тесачными штыками спешили занять места перед нами на юте. Капитан Кортни и его лейтенанты стояли на наветренной стороне квартердека; младшие офицеры собрались с подветренной. Врач и казначей находились чуть дальше, под выступом юта, позади боцмана и его помощников. Команда выстроилась вдоль подветренного борта; некоторые, чтобы лучше видеть, забрались в шлюпки и на рангоутные балки.

Рядом стоял на якоре огромный девяностовосьмипушечный корабль и ещё один линейный корабль, такого же класса, как «Тигресс». Их порты и борта тоже были заполнены молча наблюдавшими людьми. Колокол начал отбивать полуминуты, а барабанный бой становился всё громче — мрачная дробь «марша негодяя». И тогда из-за носа «Тигресс» появилась процессия, которую я не забуду до конца своих дней.

Впереди медленно шёл большой баркас одного из соседних кораблей. Гребцы работали в такт нервной дроби барабана. Рядом с барабанщиком стояли судовой хирург и оружейный старшина; чуть позади них скорчилась человеческая фигура, положение которой поначалу я даже не мог разобрать. Следом за баркасом тянулась лодка от каждого корабля флота, и в каждой сидели морские пехотинцы, сопровождавшие наказание.

Послышалась команда прекратить греблю. Вёсла замерли, баркас по инерции подошёл к трапу. Я перегнулся через леер. У меня перехватило дыхание, и, сам не сознавая, что произношу это вслух, я прошептал:

— Господи…

Мистер Блай бросил на меня косой взгляд и едва заметно, мрачно усмехнулся. Скорчившийся на носу баркаса человек был крепким мужчиной лет тридцати или тридцати пяти. Его раздели до широких матросских брюк; загорелые руки были покрыты татуировками. Запястья, обмотанные чулками, крепко привязали к рычагу шпиля. Густые светлые волосы растрепались, а голову он уронил на грудь, поэтому лица я не видел.

Его брюки, скамья, на которой он лежал, и доски по обеим сторонам были заляпаны почти чёрной кровью. Но кровь я уже видел раньше. Меня потрясла его спина.

От шеи до поясницы девятихвостая плеть обнажила кости; мясо висело почерневшими, изорванными клочьями. Капитан Кортни спокойно подошёл к борту и взглянул вниз на это страшное зрелище. Хирург в баркасе наклонился над изувеченным, привязанным телом, затем выпрямился и посмотрел на капитана.

— Человек мёртв, сэр, — торжественно произнёс он.

По толпе матросов, сгрудившихся впереди, прокатился едва слышный ропот, похожий на шелест ветра в верхушках деревьев. Кортни сложил руки на груди и чуть повернул голову, приподняв брови. В богатом мундире с галунами, при шпаге, в треуголке и с напудренной косицей он выглядел безупречно. После напряжённой паузы капитан снова обратился к хирургу.

— Мёртв? — протянул он своим спокойным светским тоном. — Счастливчик. Оружейный старшина!

Уорент-офицер рядом с врачом вытянулся и снял шляпу.

— Сколько ещё положено?

— Две дюжины, сэр.

Кортни неторопливо вернулся на своё место с наветренной стороны и принял из рук первого лейтенанта экземпляр Военно-морских статей. Он изящно снял треуголку и прижал её к груди; вслед за ним вся команда обнажила головы перед королевским законом. Затем капитан своим ясным, немного растянутым голосом прочёл статью, устанавливавшую наказание за удар офицера флота Его Величества. Один из помощников боцмана тем временем развязывал красный суконный мешок. Он вынул оттуда плеть с красной рукоятью и несколько раз неуверенно посмотрел в сторону капитана. Кортни дочитал статью, надел шляпу и встретился с ним взглядом. Снова впереди прошёл приглушённый ропот, и снова одного взгляда капитана оказалось достаточно, чтобы наступила полная тишина.

— Исполняйте свой долг, — спокойно сказал он. — Кажется, две дюжины.

— Две дюжины, сэр, — глухо ответил помощник боцмана и медленно направился к борту.

Среди матросов я видел стиснутые челюсти и блестевшие глаза, но вокруг было так тихо, что слышался даже лёгкий скрип блоков наверху, когда брасы покачивались на слабом ветру. Я не мог отвести глаз от помощника боцмана, медленно спускавшегося по борту. Даже если бы он кричал, его нежелание исполнять приказ невозможно было бы выразить яснее. Когда он ступил в баркас, сидевшие на банках люди молча отодвинулись от него, сохраняя каменные лица. Подойдя к привязанному телу, он остановился и снова взглянул наверх. Кортни уже стоял у фальшборта, скрестив руки.

— Ну же! Исполняйте свой долг! — приказал он с видом человека, у которого остывает обед.

Помощник боцмана пропустил хвосты плети между пальцами левой руки, поднял правую и со свистом опустил плеть на изуродованный труп. Меня затошнило, закружилась голова, и я отвернулся. Блай стоял у борта, положив руку на бедро, и смотрел вниз с таким выражением, словно наблюдал посредственно сыгранный спектакль. Размеренные удары продолжались. Каждый из них разрывал тишину, как пистолетный выстрел. Я машинально считал, и казалось, это длится целую вечность.

Двадцать два. Пауза. Двадцать три. Двадцать четыре. Затем прозвучала команда. Морские пехотинцы разошлись и стали спускаться с юта. Пробили восемь склянок. Корабль снова наполнился движением и шумом, а вскоре я услышал долгий, весёлый перелив боцманской дудки, созывавшей команду к обеду. За столом Кортни, казалось, уже совершенно забыл случившееся. Он выпил бокал хереса за здоровье Блая и попробовал суп.

— Холодный! — с печалью заметил он. — Тяготы морской службы, а, Блай?

Блай ел с аппетитом и при этом издавал звуки, куда более уместные в матросском кубрике, чем за капитанским столом: манеры его были довольно грубы.

— Чёрт возьми! На старой «Пуль» нам приходилось и хуже!

— Но не на Таити, держу пари. Слышал, вы снова собираетесь навестить прекрасных островитянок Южных морей.

— Именно так. И на этот раз надолго. Несколько месяцев уйдёт только на сбор хлебных деревьев.

— О вашем путешествии уже говорят в Лондоне. Дешёвая пища для вест-индских рабов, верно? Хотел бы я идти с вами.

— Клянусь Богом, и я хотел бы этого! Развлечений хватило бы.

— А женщины там и в самом деле так хороши, как рассказывал Кук?

— Ещё как, если вас не смущает смуглая кожа. Они удивительно чистоплотны и достаточно тонко чувствуют, чтобы понравиться даже взыскательному мужчине. Спросите хотя бы сэра Джозефа: он уверяет, что равных им женщин нет на свете. Кортни мечтательно вздохнул.

— Ни слова больше! Я уже вижу вас — настоящий паша под пальмами, окружённый гаремом, которому позавидовал бы сам султан!

Меня по-прежнему мутило от увиденного. Я делал вид, что ем, и молчал, пока старшие разговаривали. Первым о наказании снова заговорил Блай.

— А что этот человек сделал?

Кортни поставил бокал кларета и рассеянно поднял глаза.

— Ах, тот, которого пороли? Он служил марсовым у капитана Эллисона на «Анконкерэбл». Говорят, прекрасный матрос. Его объявили дезертиром, а потом Эллисон случайно увидел его выходящим из кабака в Портсмуте. Узнал в лицо — хороших марсовых на дороге не найдёшь. Эллисон схватил его за руку, а этот наглец взял да и поставил капитану синяк под глазом. Как раз проходил патруль морской пехоты. Его тут же арестовали — остальное вы видели. Кортни пожал плечами.