Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 5)
— Я был в Портсмутской обсерватории, сэр, — докладывал он капитану. — Хронометр опережает среднее время на одну минуту пятьдесят две секунды и теряет по секунде в сутки. Мистер Бейли отметил это в письме к вам.
— Благодарю, мистер Кристиан, — коротко ответил Блай.
В этот момент он повернул голову и заметил меня. Я снял шляпу и шагнул вперёд, чтобы представиться.
— А, мистер Байам. Это мистер Кристиан, помощник штурмана. Он покажет вам ваше место и объяснит некоторые обязанности. И кстати: сегодня вы будете обедать со мной на «Тигресс». Капитан Кортни знал вашего отца и, услышав, что вы здесь, просил непременно привести вас.
Блай взглянул на большие серебряные часы.
— Будьте готовы через час.
Я поклонился в ответ на его короткий кивок и последовал за Кристианом к трапу. Наше помещение представляло собой отгороженный угол нижней палубы по левому борту, напротив главного люка. Размером оно было едва ли больше восьми футов на десять, и всё же именно эту конуру предстояло делить четверым. Вдоль переборок стояли три или четыре сундука; через маленький иллюминатор из толстого мутного стекла проникал тусклый свет. На гвозде, вбитом в борт, висел квадрант, а в воздухе уже стоял тяжёлый запах трюмной воды, хотя корабль совсем недавно пришёл из Дептфорда.
У одного из сундуков возился красивый, угрюмого вида юноша лет шестнадцати, одетый в такой же мундир, как мой. Он выпрямился и смерил меня презрительным взглядом. Как я узнал после короткого представления Кристиана, его звали Хейворд. Протянутую мною руку он принял с таким видом, словно оказывал мне величайшую милость. Когда мы снова поднялись на верхнюю палубу, задумчивость Кристиана исчезла, и он улыбнулся.
— Мистер Хейворд уже два года в море, — заметил он. — Поэтому сразу признал в вас зелёного новичка. Но «Баунти» слишком мал для таких важных манер; на линейном корабле первого ранга они смотрелись бы уместнее.
Он говорил хорошо поставленным голосом, с едва заметным мэнским акцентом, и из-за шума в носовой части корабля мне приходилось напрягать слух. Утро было ясное, спокойное, зимнее, и при ярком свете я внимательно разглядел своего спутника. На такого человека невольно хотелось посмотреть второй раз. Флетчеру Кристиану тогда шёл двадцать четвёртый год. В простом синем морском сюртуке с золотыми пуговицами он выглядел великолепно: высокий, сильный, пропорционально сложенный, с густыми тёмно-каштановыми волосами и от природы смуглой кожей, которую солнце обожгло до оттенка, редко встречающегося у белого человека.
Рот и подбородок говорили о большой твёрдости характера. Чёрные, глубоко посаженные, блестящие глаза обладали почти гипнотической силой; их отрешённый, устремлённый куда-то вдаль взгляд трудно было забыть. Он скорее походил на испанца, чем на англичанина, хотя его семья жила на острове Мэн ещё с XV века.
Кристиан принадлежал к тому типу мужчин, которых женщины называют романтическими. Приступы весёлости сменялись у него периодами мрачной подавленности. Он обладал вспыльчивым нравом и сдерживал себя такой ценой, что порой от напряжения на лбу выступал пот. Хотя по званию он был всего лишь помощником штурмана — на ступень выше мичмана, — происхождение у него было хорошее, лучше, чем у Блая, а манеры и речь безошибочно выдавали джентльмена.
— Лейтенант Блай поручил мне объяснить вам часть ваших обязанностей, — сказал он своим задумчивым, слегка рассеянным тоном. — Навигации, морской астрономии и тригонометрии он будет учить вас сам, поскольку школьного наставника, как на больших военных кораблях, у нас нет. И уверяю вас: ужина вы не получите, пока каждый день не вычислите положение судна.
Вас определят в одну из вахт. Вам придётся следить за порядком, когда люди работают у брасов или наверху. По утрам будете проверять, чтобы гамаки были убраны, и докладывать о тех, что плохо связаны. Никогда не облокачивайтесь на пушку или борт и не ходите по палубе, засунув руки в карманы. Вместе с матросами будете подниматься наверх и учиться ставить паруса, брать рифы и убирать их. На якоре вам могут поручить одну из шлюпок. Он чуть улыбнулся.
— И наконец, вы будете рабом двух тиранов — штурмана и его помощников.
Мы стояли у решётчатого люка позади грот-мачты, когда из трапа, тяжело дыша, показался коренастый пожилой человек в мундире, похожем на мундир Блая. Загорелое лицо его одновременно выражало добродушие и решительность; даже не зная его, я сразу признал бы в нём моряка.
— А, мистер Кристиан, вот вы где! — воскликнул он, выбравшись на палубу. — Что за сумасшедший дом! Я бы с удовольствием потопил всех этих ростовщиков, а баб попросту выбросил за борт! А это кто? Новый мичман, мистер Байам, готов поспорить! Добро пожаловать на борт. Имя вашего отца высоко ценится в нашей науке, не так ли, мистер Кристиан?
— Мистер Фрайер, штурман, — тихо сказал мне Кристиан.
— Настоящий бедлам, — продолжал Фрайер. — Слава богу, завтра вечером расплатимся и покончим с этим. Женщины повсюду — и наверху, и внизу. Он повернулся к Кристиану:
— Идите вперёд и соберите людей для шлюпки лейтенанта Блая. Там ещё осталось несколько трезвых. Фрайер снова обернулся ко мне.
— В море на военном корабле дисциплина есть. Но стоит торговому судну зайти в порт — всё пропало. Внизу сейчас, пожалуй, только капитанский писарь и остался трезвым. А хирург… А, вот и он!
Я проследил за его взглядом и увидел появившуюся в трапе голову с густой шапкой белоснежных волос. Наш судовой лекарь был одноногим; длинное лошадиное лицо его было таким же красным, как гребень индюка, и даже затылок, изборождённый глубокими складками, словно панцирь черепахи, горел тем же багровым цветом. Ярко-голубые глаза весело блестели. Одной рукой он держался за трап, а другой размахивал наполовину опустошённой бутылкой бренди.
— Эй, мистер Фрайер! — весело окликнул он нас. — Вы не видели Нельсона, ботаника? Я прописал ему немного бренди от ревматической ноги. Самое время принять лекарство.
— Он ушёл на берег.
Хирург с притворным сожалением покачал головой.
— Готов держать пари, отдаст хорошие шиллинги какому-нибудь портсмутскому шарлатану! А здесь мог бы совершенно бесплатно пользоваться советами самой просвещённой медицины. К чёрту кору и микстуры! Он торжественно поднял бутылку.
— Вот лекарство от девяти десятых человеческих недугов! Да, сэр! Капли бренди — и всё как рукой снимет!
И вдруг низким, хрипловатым, но неожиданно приятным и чистым голосом запел старую песенку. Закончив, он ещё раз взмахнул бутылкой и, подпрыгивая на деревянной ноге, скрылся внизу. Фрайер несколько секунд смотрел ему вслед, затем тоже ушёл под палубу. Я остался один посреди царившего вокруг шума и с любопытством стал осматриваться.
На следующий день команда должна была получить жалованье вперёд за два месяца, а ещё через день нам предстояло отправиться на другой конец света, навстречу лишениям и опасностям морей, значительная часть которых всё ещё оставалась почти неизведанной. «Баунти» мог отсутствовать два года, а то и дольше; поэтому накануне отплытия людям разрешили день-другой предаваться тем развлечениям, которые особенно любят моряки.
Пока я ждал Блая, я стал разглядывать такелаж «Баунти». Я родился и вырос на западном побережье Англии, любил море с детства и жил среди людей, которые рассуждали о кораблях и их достоинствах так же охотно, как в других местах говорят о лошадях. Для настоящего сухопутного человека снасти «Баунти» показались бы непроходимым лабиринтом канатов. Но даже при моём небольшом опыте я уже умел назвать паруса, основные части стоячего такелажа и большую часть сложной системы фалов, топенантов, брасов, шкотов и прочих снастей, которыми управляли парусами и реями.
На фок- и грот-мачтах корабль нёс нижние паруса, марсели, брамсели и бом-брамсели; на бизани — три последних. Американское новшество, крюйсель на нижней рее бизань-мачты, тогда ещё не вошло в употребление. Нижняя бизань-рея оставалась, как говорят французы,
Разглядывая паруса и снасти «Баунти», я мысленно представлял, как будет звучать та или иная команда и что я сделаю, если мне прикажут убрать бом-брамсель или помочь выбрать брас. И вдруг почувствовал то очарование, которым даже самый маленький корабль обладает для меня по сей день. Корабль — благороднейшее из творений человеческих рук: хитроумное соединение дерева, железа и пеньки, движимое крыльями парусов и порой словно действительно обладающее дыханием и собственной жизнью. Я как раз задрал голову, глядя на рангоут, когда рядом резко прозвучал голос Блая:
— Мистер Байам!
Я вздрогнул и увидел возле себя лейтенанта Блая в полном мундире. Он слегка усмехнулся.
— Маленький, а? Но крепкий кораблик. Очень крепкий.
Он сделал знак следовать за ним за борт. Матросы в нашей шлюпке были, пожалуй, не вполне трезвы, однако гребли исправно и налегали на вёсла с усердием. Вскоре мы подошли к высокому семидесятичетырёхпушечному кораблю капитана Кортни — «Тигресс». На «Тигресс» Блаю оказали положенные почести. У трапа замерли юнги в безупречно белой форме, а боцман в полном мундире медленно и торжественно высвистел приветствие на серебряной дудке в тот миг, когда нога Блая коснулась палубы. Морские пехотинцы стояли навытяжку; вокруг царила тишина, и слышался только протяжный свист.