Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 3)

— От сэра Джозефа, — сказала она наконец, дочитав письмо и положив его рядом. — Ты ведь слышал о лейтенанте Блае, который плавал с капитаном Куком в его последнюю экспедицию? Сэр Джозеф пишет, что сейчас он в отпуске и гостит у друзей неподалёку от Тонтона. Он с удовольствием провёл бы у нас вечер. Твой отец был о нём очень высокого мнения.

Мне было семнадцать — долговязому, нескладному юнцу, слишком быстро выросшему и довольно ленивому и телом, и умом. Но эти слова словно ударили меня электрическим током.

— Он плавал с капитаном Куком! Непременно пригласи его! Мать улыбнулась.

— Я так и думала, что ты обрадуешься.

Экипаж отправили заблаговременно, передав мистеру Блаю записку с приглашением отужинать с нами этим вечером, если обстоятельства позволят. Помню, как после этого я вместе с сыном одного из наших арендаторов отправился кататься на своей лодке по Бриджуотерскому заливу во время прилива — и как мало удовольствия получил от прогулки. Все мои мысли были заняты предстоящим гостем, а часы до обеда тянулись бесконечно.

Пожалуй, я любил читать больше большинства моих сверстников. Самой дорогой для меня была книга, которую отец подарил на десятилетие, — рассказ доктора Хоксворта о путешествиях в Южные моря. Три тяжёлых тома в кожаных переплётах я знал почти наизусть; с таким же увлечением прочёл и французское описание путешествия месье де Бугенвиля.

Сегодня трудно представить, какой интерес вызывали тогда первые рассказы об открытиях в Южных морях, о нравах и обычаях жителей Отаити и Овайхи — так в те времена называли эти острова. Учение Жан-Жака Руссо, которому впоследствии суждено было привести к столь печальным и далеко идущим последствиям, находило последователей даже среди весьма влиятельных людей. Вошло в моду убеждение, будто истинные добродетель и счастье можно найти лишь среди людей, живущих в естественном состоянии, свободных от всяческих ограничений.

А когда Уоллис, Байрон, Бугенвиль и Кук вернулись из своих путешествий с пленительными рассказами о Новой Кифере, счастливые жители которой, избавленные от проклятия Адама, проводят дни в песнях и танцах, идеи Руссо получили новый толчок. Даже мой отец, настолько погружённый в астрономические исследования, что почти утратил связь с окружающим миром, жадно слушал рассказы своего друга сэра Джозефа Бэнкса и часто обсуждал с матерью, интересовавшейся ими не меньше его, достоинства того, что он называл «естественной жизнью».

Меня же философия занимала куда меньше приключений. Подобно другим мальчишкам, я мечтал плавать по неведомым морям, открывать острова, которых ещё нет на картах, и торговать с добродушными островитянами, принимавшими белых людей за богов. От одной мысли, что вскоре я буду разговаривать с офицером, сопровождавшим капитана Кука в его последнем путешествии, — с настоящим моряком, а не учёным вроде сэра Джозефа, — я весь день ходил как во сне.

И когда наконец подъехал экипаж и из него вышел мистер Блай, я не был разочарован. Блай находился тогда в расцвете сил. Он был среднего роста, крепко сложен и уже слегка склонен к полноте, хотя держался прекрасно. Обветренное лицо было широким, рот — твёрдым, тёмные глаза — необыкновенно выразительными. Густые напудренные волосы высоко поднимались над благородным лбом. Чёрную треуголку он носил поперёк головы; камзол ярко-синего сукна с белой отделкой украшали золотые пуговицы с якорями и длинные, по тогдашней моде, фалды. Жилет, бриджи и чулки были белыми. Старинный морской мундир прекрасно подчёркивал достоинства хорошо сложенного мужчины.

Голос Блая — сильный, звучный и немного резкий — создавал впечатление необыкновенной жизненной энергии. В его осанке чувствовались решительность и мужество, а взгляд выдавал уверенность в себе, какой обладают очень немногие. Признаки сильного и властного характера смягчались высоким лбом человека недюжинного ума и приятной, лишённой всякой претенциозности манерой держаться на берегу. Когда экипаж остановился перед нашим домом и лакей спрыгнул с козел, я уже ждал гостя у входа. Я представился, и Блай протянул мне руку с улыбкой.

— Значит, вы сын своего отца. Какая потеря! Его имя было известно каждому, кто всерьёз занимается навигацией.

Вскоре спустилась мать, и мы отправились обедать. Блай с большим уважением говорил о трудах моего отца по определению долготы, а через некоторое время разговор естественно перешёл к островам Южных морей.

— Правда ли, — спросила мать, — что жители Таити так счастливы, как полагал капитан Кук?

— Ах, мадам, счастье — слишком большое слово! — ответил наш гость. — Правда, им почти не приходится тяжело трудиться, да и те немногие лёгкие работы, которыми они занимаются, по большей части выполняются по собственной воле. Но, избавленные от страха перед нуждой и от всякой благотворной дисциплины, они ни к чему не относятся всерьёз.

— Мы с Роджером, — заметила мать, — изучали идеи Жан-Жака Руссо. Как вам, вероятно, известно, он полагает, что истинное счастье доступно человеку лишь в естественном состоянии. Блай кивнул.

— Мне рассказывали о его идеях, хотя, к сожалению, я слишком рано оставил школу и французского не выучил. Но если простому моряку позволено высказаться о предмете, более подходящем философу, я убеждён, что истинное счастье возможно лишь среди дисциплинированного и просвещённого народа. Что же до жителей Таити, то, хотя страх нужды им действительно незнаком, их жизнь подчинена тысяче нелепых ограничений, с которыми ни один цивилизованный человек мириться не стал бы. Все эти запреты образуют своего рода неписаный закон, который они называют табу…

— …и вместо разумной дисциплины устанавливают причудливые и несправедливые правила, вмешивающиеся едва ли не в каждый поступок человека. Думаю, несколько дней, проведённых среди людей в «естественном состоянии», могли бы заметно изменить взгляды месье Руссо.

Он умолк и повернулся ко мне.

— Значит, вы знаете французский? — спросил он, словно приглашая меня вступить в разговор.

— Да, сэр.

— Отдам ему должное, мистер Блай, — вмешалась мать. — У Роджера настоящий дар к языкам. Во Франции или Италии его вполне могли бы принять за местного, а теперь он ещё занимается немецким. В прошлом году он получил приз по латыни.

— Вот бы мне такой дар! — рассмеялся Блай. — Господи, я бы скорее вышел навстречу урагану, чем теперь стал переводить страницу Цезаря! А задача, которую поставил передо мной сэр Джозеф, пожалуй, ещё труднее. Думаю, нет беды, если я скажу вам, что вскоре снова отправляюсь в Южные моря.

Увидев наш интерес, он продолжил: — Четыре года назад, после заключения мира, меня вывели из состава флота, и с тех пор я служил в торговом море. Вест-индский купец мистер Кэмпбелл доверил мне командование своим судном «Британия». Во время плаваний среди пассажиров нередко бывали влиятельные плантаторы, и мне много раз приходилось рассказывать им всё, что я знаю о хлебном дереве, которое прекрасно растёт на Таити и Овайхи. Некоторые вест-индские купцы и плантаторы решили, что его плоды могли бы стать дешёвой и полезной пищей для их рабов, и подали прошение Короне с просьбой снарядить судно для перевозки хлебных деревьев с Таити на острова Вест-Индии. Сэр Джозеф Бэнкс одобрил эту мысль и поддержал её. В значительной мере благодаря его участию Адмиралтейство теперь готовит к плаванию небольшое судно, а по его рекомендации меня вернули на службу и поручили командование. Выйти мы должны до конца года.

— Будь я мужчиной, — сказала мать, и глаза её вспыхнули от интереса, — я бы упросила вас взять меня с собой. Вам наверняка понадобятся садовники, а я могла бы ухаживать за молодыми растениями. Блай улыбнулся.

— Лучшего помощника я и не пожелал бы, мадам. Правда, ботаник у меня уже есть — Дэвид Нельсон, который плавал в том же качестве с капитаном Куком в его последней экспедиции. Мой корабль, «Баунти», превратят в настоящий плавучий сад и снабдят всем необходимым для ухода за растениями, поэтому в успехе самой перевозки я почти не сомневаюсь. Гораздо труднее другая задача, которую поставил передо мной наш общий друг сэр Джозеф. Он настойчиво просил использовать месяцы на Таити для того, чтобы лучше изучить островитян, их обычаи и собрать более полный словарь и грамматику их языка, чем удавалось прежде. Особенно полезным для моряков в Южных морях, по его мнению, был бы словарь. Но в составлении словарей я разбираюсь не больше, чем в греческом, а человека, пригодного для такой работы, на борту у меня нет.

— Как вы намерены идти, сэр? — спросил я. — Через мыс Горн?

— Попытаюсь, хотя к тому времени сезон восточных ветров будет уже на исходе. Возвращаться с Таити будем через Ост-Индию и мыс Доброй Надежды.

Мать взглянула на меня, после чего мы поднялись из-за стола, и она оставила нас. Блай колол грецкие орехи, понемногу пил мадеру моего отца и в той приятной манере, которой умел пользоваться на берегу, расспрашивал меня о языках. Наконец он, кажется, остался доволен ответами, допил вино и покачал головой слуге, собиравшемуся наполнить бокал снова. В эпоху, когда едва ли не большинство офицеров флота Его Величества злоупотребляли вином, Блай отличался умеренностью.