Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 2)
Два превосходных исследования современных потомков мятежников с «Баунти» с точки зрения антропологии принадлежат доктору Гарри Шапиро —
Главные герои романа
Уильям Блай (капитан)
Сложный, противоречивый и драматичный персонаж, исторический капитан корабля. С одной стороны, он блестящий, высококлассный штурман и моряк, искренне преданный интересам Британской короны. С другой стороны, его деспотичный характер, мелочные придирки, жестокая дисциплина и несправедливость по отношению к команде, особенно в вопросах пайков и наказаний, доводят экипаж до точки кипения. Его воля и стойкость проявляются позже, когда выброшенный в шлюпку капитан совершает легендарный переход через океан.
Флетчер Кристиан (старший помощник / штурман)
Главный антагонист Блая по ту сторону конфликта, благородный, образованный и гордый офицер. Изначально он друг и сподвижник Блая, но постоянное унижение человеческого достоинства и невыносимо тяжёлые условия службы превращают его в лидера мятежников. Кристиан умом понимает всю катастрофичность и незаконность своего шага — измена родине карается смертной казнью, — но внутренний надлом и отчаяние толкают его на бунт.
Роджер Байам (рассказчик)
Молодой мичман, от лица которого во многом ведётся повествование. Интеллигентный, наблюдательный и сочувствующий юноша. Байам искренне любит море и приключения, привязывается к Таити и оказывается в трагическом положении: во время бунта он физически не принимает активного участия в захвате корабля на стороне мятежников, но из-за стечения обстоятельств и долгого пребывания на острове оказывается перед лицом британского военно-морского суда.
Эдвард Янг и другие члены экипажа
Яркая палитра матросов и офицеров: среди них есть как преданные долгу и капитану люди, так и озлобленные или запутавшиеся матросы. Они создают живой фон эпохи, показывая, как атмосфера на корабле способна расколоть дружный коллектив на фанатичных приверженцев порядка, отчаянных бунтовщиков и несчастных нейтральных заложников судьбы.
Глава I
Лейтенант Блай
Другие народы нередко упрекают англичан в нелюбви к переменам, и, пожалуй, это справедливо: Англия особенно дорога нам именно теми чертами природы и уклада жизни, которые меньше всего меняются с течением времени. Здесь, на западе страны, где я родился, люди немногословны, крепко держатся своих убеждений и ещё более, чем их соотечественники в других краях, не любят всяческих новшеств. Дома моих соседей, коттеджи арендаторов, даже рыбачьи лодки, выходящие в Бристольский залив, по-прежнему строятся по образцам более простой эпохи. И старому человеку, сорок лет из своих семидесяти трёх проведшему в море, простительно с некоторой нежностью относиться к местам своей юности и радоваться тому, как мало изменило их время.
Нет людей более приверженных традиции, чем те, кто проектирует и строит корабли, — разве только те, кто на них плавает. А поскольку штормы в море случаются реже, чем воображают некоторые сухопутные жители, жизнь моряка состоит главным образом из ежедневного выполнения одних и тех же обязанностей — определённым образом и в определённое время. Сорок лет такой жизни сделали меня рабом привычки, и я до сих пор, почти против собственной воли, живу по часам. Мне совершенно незачем каждое утро вставать в семь, и всё же в семь часов я неизменно уже одеваюсь. Мой экземпляр
О том, чтобы уйти на покой, Тэкер и слышать не желает. Хотя теперь ей, должно быть, уже около восьмидесяти, ходит она всё ещё проворно, а в чёрных глазах по-прежнему вспыхивает отблеск прежнего озорства. Мне было бы приятно поговорить с ней о тех временах, когда моя мать ещё была жива, но стоит мне попытаться вызвать её на воспоминания, как она без промедления ставит меня на место. Слуга и хозяин — а до церковного кладбища обоим уже рукой подать! Теперь я одинок; когда не станет Тэкер, я останусь совсем один.
Семь поколений Байамов жили и умирали в Уитикомбе; в окрестностях Куантокских холмов наше имя известно пятьсот лет, а то и больше. Я последний из рода. Странно думать, что после моей смерти оставшаяся частица нашей крови будет течь в жилах индианки, живущей в Южных морях.
Если верно, что полезная жизнь человека заканчивается в тот день, когда его мысли начинают всё чаще обращаться к прошлому, значит, последние пятнадцать лет, прошедшие с тех пор, как я оставил службу во флоте Его Величества, я прожил почти напрасно. Настоящее утратило для меня и вес, и реальность, а размышления о будущем, как я с некоторым сожалением обнаружил, не приносят ни радости, ни тревоги. Но сорок лет, проведённых в море, включая бурную эпоху войн с датчанами, голландцами и французами, так щедро наполнили мою память, что теперь мне не нужно большего удовольствия, чем возможность беспрепятственно странствовать по прошлому.
Мой кабинет расположен высоко в северном крыле Уитикомба. Из его высоких окон видны Бристольский залив и далёкий зелёный берег Уэльса, и именно отсюда я отправляюсь в эти путешествия во времени. Рядом с креслом стоит камфорный ларец, а в нём хранится дневник, который я веду с 1787 года, когда впервые вышел в море мичманом. Мне достаточно вынуть из ларца несколько исписанных листов — и я вновь чувствую едкий запах порохового дыма, обжигающую лицо ледяную крупу шторма в Северном море или тихую красоту тропической ночи под созвездиями Южного полушария.
По вечерам, когда все незначительные обязанности стариковского дня остаются позади и я в одиночестве и молчании заканчиваю ужин, меня охватывает приятное предвкушение, знакомое приезжему, который в первый вечер в Лондоне с удовольствием решает, в какой театр отправиться. Не пережить ли мне заново старые сражения? Кампердаун, Копенгаген, Трафальгар — эти названия грохочут в памяти, словно залпы тяжёлых орудий. И всё же в последнее время я всё чаще перелистываю дневник ещё дальше назад, пока не дохожу до потрёпанных, испачканных страниц записей юного мичмана — до истории, которую значительную часть своей жизни пытался забыть.
В летописи флота этот эпизод не слишком значителен, а с точки зрения историка — и того меньше. И всё же для меня он стал самым странным, самым ярким и самым трагическим событием всей моей службы.
Я давно собирался последовать примеру других офицеров в отставке и употребить слишком обильный досуг старости на то, чтобы, опираясь на дневник, подробно рассказать хотя бы об одном эпизоде моей морской жизни. Вчера вечером решение наконец было принято. Я напишу о своём первом корабле — «Баунти», о мятеже на его борту, о долгих месяцах, проведённых мной на острове Таити в Южных морях, и о том, как меня в кандалах доставили домой, предали военно-полевому суду и приговорили к смерти.
На сцене той давней драмы столкнулись две натуры — два человека, столь же сильные и загадочные, как никто из встреченных мною за всю жизнь: Флетчер Кристиан и Уильям Блай. Когда ранней весной 1787 года мой отец умер от плеврита, мать почти ничем не выдала своего горя, хотя их совместная жизнь — в эпоху, когда семейные добродетели были не в большой моде, — отличалась редким счастьем. Она разделяла интерес к естественным наукам, благодаря которому отец удостоился чести стать членом Королевского общества, но в душе оставалась сельской женщиной и гораздо больше любила жизнь в Уитикомбе, чем искусственные развлечения столицы.
Осенью мне предстояло отправиться в Оксфорд, в колледж Магдалины, где прежде учился отец. И в то первое лето материнского вдовства я впервые по-настоящему узнал её не только как мать, но и как удивительно приятного спутника, обществом которого невозможно было пресытиться. Женщин её поколения учили беречь слёзы для чужих страданий, а собственные невзгоды встречать улыбкой. Доброе сердце и пытливый ум делали её разговор то занимательным, то философским — смотря по обстоятельствам; и, в отличие от нынешних молодых дам, её научили ещё одной полезной вещи: когда нечего сказать, молчание тоже может быть приятным.
В то утро, когда пришло письмо сэра Джозефа Бэнкса, мы гуляли по саду, почти не разговаривая. Стоял конец июля. Небо было голубым, тёплый воздух благоухал розами — одно из тех редких английских утр, благодаря которым мы готовы мириться с нашим климатом, который иностранцы, возможно не без оснований, называют худшим в мире. Я думал о том, как необыкновенно хороша мать в чёрном платье — с густыми светлыми волосами, свежим цветом лица и тёмно-синими глазами.
По дорожке легко спешила Тэкер, её новая горничная, черноглазая девушка из Девона. Она присела перед матерью в реверансе и протянула серебряный поднос с письмом. Мать взяла его, словно извиняясь, взглянула на меня и, присев на садовую скамью, стала читать.