Чарльз Диккенс – Замогильные записки Пикквикского клуба (страница 31)
Простояв с минуту у дверей и видя, что его не спрашивают ни о чем, Сам поклонился и ушел.
– Половина десятого… пора… концы в воду, – проговорил джентльмен, в котором читатель, без сомнения, угадал приятеля нашего, Альфреда Джингля.
– Кудаж ты, мой милый? – спросила девственная тетка.
– За позволением, мой ангел… вписать… объявить пастору, и завтра ты моя… моя навеки! – сказал м‑р Джингль, пожимая руку своей невесты.
– За позволением! – пропищала Рахиль, краснея, как пион.
– За позволением, – повторил м‑р Джингль.
– Милый мой поэт! – воскликнула Рахиль.
– Мне ли не быть поэтом, прелестная вдохновительница моей музы! – возгласил счастливый Альфред Джингль.
– Не могут ли нас обвенчать к вечеру сегодня? – спросила Рахиль.
– Не могут, мой ангел… запись… приготовления… завтра поутру.
– Я так боюсь, мой милый: брат легко может узнать, где мы остановились! – заметила померанцовая невеста, испустив глубокий вздох.
– Узнать… вздор!.. переломил ребро… неделю отдыхать… поедет… не догадается… проищет месяц… год не заглянет в Боро… приют безопасный… захолустье – ха, ха, ха!.. Превосходно!
– Скорей приходи, мой друг, – сказала девственная тетка, когда жених её надел свою скомканную шляпу.
– Тебе ли напоминать об этом, жестокая очаровательница? – отвечал м‑р Джингль, напечатлев девственный поцелуй на толстых губах своей восторженной невесты.
И, сделав отчаянное антраша, кочующий актер перепрыгнул через порог.
– Какой душка! – воскликнула счастливая невеста, когда дверь затворилась за её женихом.
– Странная девка! – сказал м‑р Джингль, проходя галлерею.
Мы не станем продолжать длинную нить размышлений, гомозившихся в разгоряченном мозгу м‑ра Джингля, когда он «летел на крылиях любви» за позволением вступить в законный брак: бывают случаи, когда вероломство мужчины приводит иной раз в содрогание самое твердое сердце. Довольно сказать, что кочующий актер, миновав драконов в белых передниках, счастливо добрался до конторы и мигом выхлопотал себе драгоценный документ на пергаменте, где, как и водится, было изъяснено, что: «архиепископ кентерберийский приветствует и благословляет добродетельную чету, возлюбленного сына Альфреда Джингля и возлюбленную дщерь Рахиль Уардль, да будут они в законном супружестве» и проч. Положив мистический документ в свой карман, м‑р Джингль с торжеством направил свои шаги в обратный путь.
Еще не успел он воротиться к своей возлюбленной невесте, как на дворе гостиницы «Белого Оленя» появились два толстых старичка и один сухопарый джентльмен, бросавший вокруг себя пытливые взгляды, в надежде отыскать предмет, способный удовлетворить его любопытству. В эту самую минуту м‑р Самуэль Уэллер ваксил огромные сапоги, личную собственность фермера, который между тем, после утренних хлопот на толкучем рынке, прохлаждал себя в общей зале за легким завтраком из двух фунтов холодной говядины и трех бутылок пива. Сухопарый джентльмен, осмотревшись вокруг себя, подошел к Самуэлю и сказал вкрадчивым тоном:
– Любезнейший!
«Знаем мы вас», подумал про себя Самуэль «мягко стелете да жестко спать. Хочет, вероятно, даром выманить какой-нибудь совет». Однакож он приостановил свою работу и сказал:
– Что вам угодно?
– Любезнейший, – продолжал сухопарый джентльмен с благосклонной улыбкой, – много у вас народа нынче, а? Вы, кажется, очень заняты, мой милый, а?
Самуэль бросил на вопросителя пытливый взгляд. Это был мужчина средних лет, с продолговатым лицом и с маленькими черными глазами, беспокойно моргавшими по обеим сторонам его инквизиторского носа. Одет он был весь в черном, и сапоги его блестели, как зрачки его глаз, – обстоятельство, обратившее на себя особенное внимание Самуэля. На шее у него красовался белый галстук, из-под которого выставлялись белые, как снег, воротнички его голландской рубашки. Золотая часовая цепочка и печати картинно рисовались на его груди. Он держал в руках свои черные лайковые перчатки и, завязав разговор, забросил свои руки под фалды фрака, с видом человека, привыкшего решать головоломные задачи.
– Так вы очень заняты, мой милый, а?
– Да таки-нешто: не сидим поджавши ноги, как обыкновенно делал приятель мой портной, умерший недавно от апоплексического удара. Сидим себе за круглым столом да хлеб жуем; жуем да и подхваливаем, a хрена нам не нужно, когда говядины вдоволь.
– Да вы весельчак, сколько я вижу.
– Бывал встарину, когда с братом спал на одной постели. От него и заразился, сэр: веселость – прилипчивая болезнь.
– Какой у вас старый дом! – сказал сухопарый джентльмен, осматриваясь кругом.
– Стар да удал; новый был да сплыл, и где прежде была палата, там нынче простая хата!
– Вы рифмач, мой милый.
– Как грач, – отвечал невозмутимый Самуэль Уэллер.
Сухопарый джентльмен, озадаченный этими бойкими и совершенно неопределенными ответами, отступил на несколько шагов для таинственного совещания со своими товарищами, двумя толстенькими старичками. Сказав им несколько слов, он открыл свою серебряную табакерку, понюхал, вынул платок, и уже хотел, по-видимому, вновь начать свою беседу, как вдруиг один толстый джентльмен, с весьма добрым лицом и очками на носу, бойко выступил вперед и, махнув рукою, завел свою речь довольно решительным и выразительным тоном:
– Дело вот в чем, любезнейший: приятель мой, что стоит перед вашим носом (он указал на другого толстенького джентльмена), даст вам десять шиллингов, если вы потрудитесь откровенно отвечать на один или два….
– Позвольте, почтеннейший, позвольте, – перебил сухопарый джентльмен, – первое и самое главное правило, которое необходимо соблюдается в таких случаях, состоит в следующем: как скоро вы поручаете ходатайство о своем деле постороннему лицу, то ваше собственное личное вмешательство может оказаться не только бесполезным, но и вредным, a посему – второе правило – надлежит нам иметь, при существующих обстоятельствах, полную доверенность к этому оффициальному лицу. Во всяком случае, м‑р… (он обратился к другому толстенькому джентльмену) извините, я все забываю имя вашего друга.
– Пикквик, – сказал м‑р Уардль.
Читатель давно догадался, что толстенькие старички были не кто другие, как почтенный президент Пикквикского клуба и достопочтенный владелец хутора Дингли-Делль.
– Извините, почтеннейший м‑р Пикквик, во всяком другом случае мне будет очень приятно воспользоваться вашим советом в качестве amici curiae; но теперь, при настоящих обстоятельствах, вмешательство ваше с аргументом ad captandam benevolentiam, посредством десяти шиллингов, не может, в некотором роде, принести ни малейшей пользы.
Сухопарый джентльмен открыл опять серебряную табакерку и бросил на своих собеседников глубокомысленный взгляд.
– У меня, сэр, было только одно желание, – сказал м‑р Пикквик, – покончить как можно скорее эту неприятную историю.
– Такое желание, почтеннейший, делает вам честь, – заметил худощавый джентльмен.
– И с этой целью, сэр, – продолжал м‑р Пикквик, – я решился в этом деле употребить финансовый аргумент, который, сколько мне известно, производит самое могущественное влияние на человека во всех его положениях и возрастах. Я долго изучал людей, сэр, и могу сказать, что знаю их натуру.
– Очень хорошо, почтеннейший, очень хорошо, но вам следовало наперед сообщить лично мне вашу счастливую идею. Почтеннейший м‑р Пикквик, я совершенно убежден, вы должны иметь отчетливое понятие о той обширнейшей доверенности, какая обыкновенно оказывается оффициальному лицу. Если требуется на этот счет какой-нибудь авторитет, то я готов напомнить вам известнейший процесс Барнуэлля[3] и….
– Как не помнить Джорджа Барнуэлля, – перебил вдруг Самуэль, бывший до сих пор безмолвным слушателем назидательной беседы, – я знаю этот процесс так же, как вы, и моим всегдашним мнением было то, что молодая женщина одна заквасила здесь всю эту историю: ее бы и под
– Нам нужно знать… – сказал м‑р Уардль.
– Погодите, почтеннейший, сделайте милость, погодите, – перебил оффициальный джентльмен.
М‑р Уардль пожал плечами и замолчал.
– Нам нужно знать, – сказал оффициальный джентльмен торжественным тоном, – и мы спрашиваем об этом вас собственно для того, чтоб не обеспокоить кого-нибудь из домашних, – нам нужно знать: кто теперь стоит в этой гостинице?
– Кто теперь стоит в этой гостинице! – повторил Самуэль, представлявший себе всех жильцов не иначе, как под формой костюма, который состоял под его непосредственным надзором. – A вот изволите видеть: в шестом нумере – деревянная нога; в тридцатом – гессенские ботфорты с сафьянными отворотами; в каморке над воротами – козловые полусапожки, да еще с полдюжины лежащих сапогов в коммерческом отделении за буфетом.
– Еще кто? – спросил сухопарый джентльмен.
– Постойте… – отвечал Самуэль, пораженный внезапным воспоминанием, – ну, да, точно – веллингтоновские сапоги на высоких каблуках, с длинными кисточками и еще дамские башмаки – в пятом нумере.