Чарльз Диккенс – Замогильные записки Пикквикского клуба (страница 33)
– Да вот не угодно ли табачку, почтеннейший… не изволите нюхать? И прекрасно – лишний расход. Вижу по всему, почтеннейший, что вы прекрасный молодой человек и могли бы отлично устроить в свете свою карьеру, если б был у вас капиталец, а?
– Что-ж из этого?
– Вы не понимаете меня?
– Не совсем.
– Я объясню вам эту статью в коротких словах, потому что вы человек умный и живали в свете. Как вы думаете, почтеннейший, что лучше: пятьдесят фунтов и свобода или старая девица и долговременное ожидание?
– Пятидесяти фунтов мало, – сказал м‑р Джингль, вставая с места. – Не сойдемся.
– Погодите, почтеннейший, – возразил адвокат, удерживая его за фалду. – Капиталец кругленький: человеку с вашими способностями много может сделать из пятидесяти фунтов.
– Полтораста фунтов, так и быть, – отвечал м‑р Джингль холодным тоном.
– Что вы, почтеннейший, Бог с вами! – возразил адвокат. – Ведь все это дело, говоря по совести, выеденного яйца не стоит.
– Однакож, вы сами предложили пятьдесят.
– И довольно.
– Сто пятьдесят.
– Как это можно, помилуйте! Семьдесят, если угодно.
– Не сойдемся, – сказал м‑р Джингль, вставая опять со своего места.
– Куда ж вы так спешите, почтеннейший? Погодите. Восемьдесят фунтов – согласны?
– Мало.
– Довольно, почтеннейший, уверяю вас. Неужели вы не сделаете никакой уступки?
– Нельзя. рассудите сами: девять фунтов стоили мне почтовые прогоны; три – позволение, итого двенадцать; вознаграждение за хлопоты положим сто, итого сто двенадцать. Сколько же, по-вашему, должно стоить оскорбление личной чести и потеря невесты?
– Э, полноте, почтеннейший! Я уже сказал, что мы хорошо понимаем друг друга. Стоит ли нам распространяться насчет этих последних пунктов? Сто фунтов для круглоты счета: хотите?
– Сто двадцать.
– Право, почтеннейший, охота вам из такой малости… Ну, я напишу вексель.
И сухопарый джентльмен сел за стол писать вексель.
– Срок платежа я назначу послезавтра, – сказал адвокат, обращаясь к м‑ру Уардлю, – a вы между тем увезите вашу сестрицу.
М‑р Уардль сделал утвердительный знак.
– Ну, почтеннейший, стало быть, мы помирились на сотне фунтов?
– На ста двадцати.
– Почтеннейший…
– Пишите, м‑р Перкер, и пусть он убирается к чорту, – перебил старик Уардль.
М‑р Джингль взял написанный вексель и положил в карман.
– Теперь – вон отсюда, негодяй! – закричал м‑р Уардль.
– Почтеннейший…
– И помни, – продолжал м‑р Уардль, – ни за какие блага я не решился бы на эти переговоры с тобою, если бы не был убежден, как дважды два, что с моими деньгами ты гораздо скорее полетишь к чорту в омут, чем…
– Почтеннейший, почтеннейший…
– Погодите, Перкер. – Вон отсюда, негодяй!
– Сию минуту, – отвечал с невозмутимым спокойствием кочующий актер. – Прощай, Пикквик, прощай, любезный.
Если бы равнодушный зритель мог спокойно наблюдать физиономию великого человека в продолжение последней части этой беседы, он не мот бы надивиться, каким образом пожирающий огонь негодования не расплавил стекол его очков: так могуч и величественно свиреп был теперь гнев президента Пикквикского клуба! Кулаки его невольно сжались, щеки побагровели и ноздри вздулись, когда он услышал свое собственное имя, саркастически произнесенное презренным негодяем. Однакож он укротил свои бурные порывы, и невероятное чудо! нашел в себе твердость духа – неподвижно стоять на одном месте.
М‑р Пикквик был философ, это правда; но ведь и философы – те же смертные люди, облеченные только бронею высшей мудрости и силы. Стрела, роковая стрела пронзила насквозь философскую броню и просверлила самое сердце великого мужа. Раздираемый самою отчаянною яростью, он схватил чернильницу, бросил ее со всего размаха и неистово побежал вперед. Но м‑р Джингль исчез в эту минуту, и великий человек, сам не зная как, очутился в объятиях Самуэля.
– Куда вы бежите, сэр? – сказал эксцентрический слуга. – Мебель, я полагаю, дешева в ваших местах, a у нас покупаются чернильницы на чистые денежки, м‑р… не имею чести знать вашего имени, государь мой. Погодите малую толику: какая польза вам гнаться за человеком, который, провал его возьми, мастерски составил свое счастье? Он теперь на другом конце квартала, и уж, разумеется, его не видать вам, как своих ушей.
М‑р Пикквик, как и все люди, способен был внимать голосу убеждения, кому бы он ни принадлежал. Мыслитель быстрый и могучий, он вдруг взвесил все обстоятельства этого дела и мигом сообразил, что благородный гнев его будет на этот раз совершенно бессилен и бесплоден. Он угомонился в одно мгновение ока, испустил три глубоких вздоха, вынул из кармана носовой платок и благосклонно взглянул на своих друзей.
Говорить ли нам о плачевном положении мисс Уардль, оставленной таким образом своим неверным другом? М‑р Пикквик мастерски изобразил эту раздирательную сцену, и его записки, обрызганные в этом месте горькими слезами сострадания, лежат пред нами: одно слово, и типографские станки передадут их всему свету. Но нет, нет! Покоряясь голосу холодного рассудка, мы отнюдь не намерены сокрушать грудь благосклонного читателя изображением тяжких страданий женского сердца.
Медленно и грустно два почтенных друга и страждущая леди возвращались на другой день в город Моггльтон. Печально и тускло мрачные тени летней ночи ложились на окрестные поля, когда путешественники прибыли, наконец, в Дингли-Делль и остановились перед входом в Менор-Фарм.
Глава XI
Неожиданное путешествие и ученое открытие в недрах земли. – Пасторский манускрипт.
Спокойная ночь, проведенная в глубокой тишине на хуторе Дингли-Делль, и пятьдесят минут утренней прогулки на свежем воздухе, растворенном благоуханиями цветов, восстановили совершеннейшим образом физические и нравственные силы президента Пикквикского клуба. Целых два дня великий человек пребывал в томительной разлуке со своими добрыми друзьями, и сердце его стремилось теперь к вожделенному свиданию. Окончив кратковременную прогулку, м‑р Пикквик возвратился домой и на дороге, с невыразимым наслаждением, встретил господ Винкеля и Снодграса, спешивших приветствовать и облобызать великого мужа. Удовольствие свиданья, как и следовало ожидать, сопровождалось превыспренним восторгом, да и какой смертный мот без такого восторга смотреть на лучезарные очи и ланиты президента? Между тем, однако ж, какое-то облако пробегало по челу обоих друзей, и какая-то тайна, тяжелая, возмутительная, облегала их беспокойные души. Что бы это значило, – великий человек, несмотря на все усилия своего гения, никак не мог постигнуть.
– Здоров ли Топман? – спросил м‑р Пикквик, пожимая руки обоим друзьям, после взаимного обмена горячих приветствий. – Топман здоров ли?
М‑р Винкель, к которому специальным образом относился этот вопрос, не дал никакого ответа. Печально отворотил он свою голову и погрузился в таинственную думу.
– Снодграс, – продолжал м‑р Пикквик строгим тоном, – где друг наш Топман? Не болен ли он?
– Нет, – отвечал м‑р Снодграс, и поэтическая слеза затрепетала на роговой оболочке его глаза, точь-в‑точь как дождевая капля на хрустальном стекле. – нет, он не болен.
М‑р Пикквик приостановился и с великим смущением принялся осматривать своих друзей.
– Винкель, Снодграс… что все это значит? Где друг Топман? Что случилось? Какая беда разразилась над его головой? Говорите… умоляю вас, заклинаю… Винкель, Снодграс, – я приказываю вам говорить.
Наступило глубокое молчание. Торжественная осанка м‑ра Пикквика не допускала никаких противоречий и уверток.
– Он уехал, – проговорил наконец м‑р Снодграс.
– Уехал! – воскликнул м‑р Пикквик. – Уехал!
– Уехал, – повторил м‑р Снодграс.
– Куда?
– Неизвестно. Мы можем только догадываться, на основании вот этой бумаги, – сказал м‑р Снодграс, вынимая письмо из кармана и подавая его президенту. – Вчера утром, когда получено было письмо от м‑ра Уардля с известием, что сестра его возвращается домой вместе с вами, печаль, тяготевшая над сердцем нашего друга весь предшествовавший день, начала вдруг возрастать с неимоверною силой. Вслед затем он исчез, и мы нигде не могли отыскать его целый день. Вечером трактирный конюх принес от него письмо из Моггльтона. Топман, видевшийся с ним поутру, поручил ему отдать нам эту бумагу не иначе, как в поздний час ночи.
С недоумением и страхом м‑р Пикквик открыл загадочное послание и нашел в нем следующие строки, начертанные рукою несчастного друга: