Чак Паланик – Проклятые (страница 31)

Он тащит под мышкой какой-то плотный большой конверт. Держит руки в передних карманах джинсов, так что конверт зажат между локтем и боком. Арчер кивает мне, дернув прыщавым подбородком, и говорит:

– Привет!

Он бросает угрюмый взгляд на окружающих нас грешников, утопающих в своих страстях, благочестии и похоти. Каждый отрезал себя от всего, отгородился от будущего, от любой новой возможности, замкнулся в непробиваемой оболочке своей прошлой жизни. Арчер качает головой и произносит:

– Ты сама-то не уподобляйся этим утыркам…

Он просто не понимает. На самом деле я еще совсем маленькая, мертвая, невероятно наивная, глупенькая – и обреченная на вечные муки в аду.

Арчер глядит на меня в упор и замечает:

– У тебя глаза красные… Псориаз разыгрался?

Я та еще врунья.

– У меня нет псориаза, – отвечаю я.

– Ты, что ли, ревела?

Я жуткая врунья, поэтому говорю:

– Нет.

Вообще-то я угодила в ад не только по своей вине. В оправдание скажу, что мой папа всегда утверждал: дьявол – это одноразовые подгузники.

– Смерть – долгий процесс, – вздыхает Арчер. – Тело накрывается первым, но это только начало.

Что означает: после тела должны умереть мечты. Потом – ожидания. И злость от того, что ты всю жизнь бился, учился какой-то фигне, любил людей, зарабатывал деньги, а в итоге остался ни с чем. Нет, правда, смерть физического тела – это самое легкое. После тела должны умереть твои воспоминания. И твое эго. Гордость, стыд, амбиции, надежды – вся эта байда с твоей собственной идентичностью может отмирать целую вечность.

– Люди видят лишь смерть тела, – продолжает Арчер. – Хелен Герли Браун назвала только первые семь этапов восприятия смерти.

– Хелен Герли Браун?

– Ну, ты должна знать. Отрицание, торг, гнев, депрессия…

Он имеет в виду Элизабет Кюблер-Росс.

– Вот видишь, – улыбается Арчер. – Какая ты умная… всяко умнее меня.

На самом деле, объясняет мне Арчер, мы остаемся в аду до тех пор, пока не прощаем себя.

– Ты облажался. Игра окончена, – говорит он. – Значит, можно расслабиться.

К счастью, я не какой-то вымышленный персонаж, запертый на печатных страницах, вроде Джейн Эйр или Оливера Твиста; для меня нет ничего невозможного. Я могу стать кем-нибудь другим, но не под давлением, не от отчаяния, а просто потому, что новая жизнь – это весело, интересно и радостно.

Арчер пожимает плечами и говорит:

– Малышка Мэдди Спенсер мертва… Может, пора начинать собственные приключения?

Когда он пожимает плечами, конверт выскальзывает из-под его руки и падает на каменистую землю. Плотный конверт. С надписью красными печатными буквами: «ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ».

– Что это? – спрашиваю я.

Арчер поднимает конверт и отвечает:

– Это? Результаты твоего испытания на спасение.

У него под ногтями темнеют серпики грязи. По лицу разбросана целая галактика прыщей, горящих разными оттенками красного.

Под «испытанием на спасение» Арчер подразумевает ту странную проверку на полиграфе, детекторе лжи, когда демон выспрашивал мое мнение об абортах и однополых браках. Что означает: в этом конверте лежит вердикт, где мне быть – на небесах или в аду. Возможно, даже разрешение вернуться на землю и продолжать жить. Я тяну руку к конверту и прошу:

– Дай сюда.

Перстень с бриллиантом, который Арчер украл у кого-то из проклятых душ и подарил мне, сверкает на пальце моей вытянутой руки.

Держа конверт за прутьями решетки, чтобы я до него не достала, Арчер говорит:

– Сначала поклянись, что перестанешь киснуть.

Я тяну руку к конверту, стараясь не прикасаться к грязным железным прутьям, и говорю, что я вовсе не кисну.

Арчер помахивает конвертом у меня перед пальцами, но не позволяет за него ухватиться.

– У тебя на лице муха.

Я прогоняю муху и клянусь.

– Ладно, – кивает он. – Для начала неплохо.

Одной рукой Арчер расстегивает булавку и вынимает ее из щеки. Как и раньше, он втыкает булавочное острие в замочную скважину на двери моей клетки и вскрывает древний замок.

Как только дверь открывается, я выбегаю из клетки и отбираю у Арчера конверт с результатами. Мое обещание еще свежо у меня на губах, еще звучит эхом в ушах. Я разрываю конверт.

Итак, победителем становится…

XXVIII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Подумай, пожалуйста, не пора ли менять знаменитый лозунг, который нынче считается синонимом входа в ад. Вместо «Оставь надежду, всяк сюда входящий…» следовало бы написать: «Оставь всякую щепетильность…» или «Оставь всякую элементарную вежливость…»

Моя мама сказала бы: «Мэдди, жизнь – это не состязание в популярности».

Я бы ей возразила, что и смерть тоже.

Те из вас, кто еще не умер, пожалуйста, примите к сведению.

По словам Арчера, мертвые постоянно шлют сообщения живым – и не только когда открывают шторы на окнах или приглушают свет. Например, если у вас урчит в животе, это значит, что с вами пытается связаться кто-то из загробного мира. Или когда вам внезапно захочется съесть что-нибудь сладкое. Или когда вы чихаете несколько раз подряд. Или когда у вас чешется голова. Или когда вы просыпаетесь посреди ночи от жуткой судороги в ноге.

Простуда на губе… непонятная дрожь в ногах… вросшие волосы… Если верить Арчеру, это все способы, которые мертвые используют для привлечения внимания живых, желая выразить свою привязанность или предупредить о грядущей опасности.

На полном серьезе Арчер утверждает, что, если живой человек услышит песню «Не хочу никого, кроме тебя» из мюзикла «Бриолин» три раза в течение одного дня, вроде бы случайно, в лифте, по радио, у кого-нибудь в телефоне или где угодно, это значит, что он непременно умрет до захода солнца. Зато призрачный запах подгоревшего тоста означает, что кто-то из умерших близких продолжает следить за тобой и оберегать от бед.

Если у вас из ушей, ноздрей или бровей прорастают особенно длинные волоски, это значит, что с вами пытается связаться кто-то из мертвых. Задолго до того, как легионы мертвецов стали звонить живым по телефону во время ужина и расспрашивать о потребительских предпочтениях в выборе марок искусственных сливок, до того как усопшие начали поставлять порноконтент для веб-сайтов, души покойных всегда находились в постоянном контакте с миром живых.

Арчер объясняет все это, пока мы бредем по Большим равнинам битого стекла, переходим вброд реку Бурно Кипящей Рвоты, пересекаем широкую Долину использованных одноразовых подгузников. Остановившись на миг на вершине вонючего холма, Арчер указывает на какое-то темное пятно на горизонте. Над пятном вьются грифы, канюки и прочие крылатые стервятники.

– Болото Абортированных Младенцев, – говорит Арчер, кивая синим ирокезом в сторону тенистой топи.

Мы переводим дух и идем дальше, огибая упомянутый ужас по широкой дуге. Мы направляемся в головную контору ада.

Арчер считает, что мне пора отказаться от стремления всем нравиться. Он ни капельки не сомневается, что всю жизнь я пыталась быть приветливой и дружелюбной, как меня научили родители и учителя в школе. Несомненно, меня постоянно поощряли за жизнерадостность и веселость…

Шагая вперед под пламенеющим оранжевым небом, Арчер говорит:

– Может быть, кроткие и унаследуют землю, но в аду они ни хрена не получат…

Он полагает, что раз уж я всю свою жизнь была милой, хорошей девочкой, то, вероятно, мне надо попробовать выбрать противоположную линию поведения в загробной жизни. Как ни странно, говорит Арчер, наибольшей свободой пользуются осужденные убийцы, приговоренные к пожизненному заключению. Хорошим людям такая свобода даже не снилась. И если бывшая хорошая девочка хочет начать все с чистого листа и попробовать стать настоящей стервозиной, агрессивной, напористой или просто настойчивой, а не молчать в тряпочку, сверкая милой улыбкой, и вежливо слушать других… ну, так ад – самое что ни на есть подходящее место для подобных экспериментов.

Арчер рассказывает, как он сам попал в ад. Однажды его старуха послала в магазин украсть хлеб и подгузники. Старуха – не в смысле жена, а в смысле мать. Ей понадобились подгузники для его младшей сестренки, а денег не было, так что Арчер отправился в ближайший продуктовый магазин и стащил все, что нужно, предварительно убедившись, что никто на него не смотрит.

Мы бредем по шуршащим восковым чешуйкам отмершей кожи в пустыне Перхоти и приближаемся к небольшой группе проклятых душ. Их примерно столько же, сколько обычно бывает гостей на закрытой VIP-вечеринке в одном из лучших ночных клубов Барселоны. Они сбились в тесный кружок и глядят куда-то в центр толпы. Там стоит, потрясая кулаком, какой-то мужик. Он что-то кричит, но его голос тонет в гуле толпы.

Мы подходим поближе. Арчер наклоняется к моему уху и шепчет:

– А вот и возможность потренироваться.

За фигурами слушателей, за их грязными руками и всклокоченными волосами нам виден центр их пристального внимания – узкоплечий мужчина с разделенными на пробор сальными волосами, падающими на бледный лоб. Он молотит вонючий воздух обеими руками, бешено жестикулирует, словно наносит удары невидимому врагу, и кричит по-немецки. Над его верхней губой трясутся темные усики шириной не более его раздутых ноздрей. Лица у слушателей – тупые и вялые, будто застывшие в кататоническом ступоре.

Арчер спрашивает у меня, что со мной может произойти плохого. Он объясняет, как научиться качать права. Пробиваться вперед, расталкивая всех локтями. Если кто-то стоит у меня на пути, его следует отпихнуть. Показать, кто тут главный. Арчер пожимает плечами, скрипнув черными кожаными рукавами, и говорит: