Чак Паланик – Проклятые (страница 30)

– Да, конечно. Давайте мне рукопись, я почитаю.

Я почти засыпаю, сжимая в руках «Вэнити фэйр» с маминым лицом на обложке, и вдруг чувствую, что машина больше не поднимается в небо. Она выровнялась, и мы, словно перевалив через гору, начинаем спускаться, медленно и опасно, по крутому отвесному склону.

Водитель в зеркальце заднего обзора все еще скалится и советует:

– Лучше бы вам пристегнуться, мисс Спенсер.

Я роняю журнал, он падает через окошко в перегородке, и его прямо приплющивает к ветровому стеклу.

– И еще, – добавляет водитель, – когда прибудем на место, не трогайте прутья клетки. Они все-таки грязноваты.

Машина срывается вниз, низвергается с невероятной скоростью, все ускоряясь в свободном падении, и я быстро и сонно застегиваю свой ремень безопасности.

XXVII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Любая история, рассказанная от второго лица, уже в силу своей грамматической специфики предполагает молитву: «Да святится имя твое… Господь с тобою…» Только, пожалуйста, не думай, что я молюсь тебе. Ничего личного, просто я не сатанистка. Несмотря на все усилия моих родителей, я так и не стала светской гуманисткой. Поскольку пребываю в загробном царстве, я уже не могу быть ни агностиком, ни убежденной атеисткой. На данный момент я сама толком не знаю, во что верю. Сейчас я точно не в том состоянии, чтобы выбрать себе хотя бы какую-то систему верований, потому что, как мне представляется, я ошибалась во всем, что считала реальным.

И, если по правде, я уже не уверена даже в том, кто я такая на самом деле.

Как сказал бы мой папа: «Если не знаешь, что произойдет дальше, хорошенько присмотрись к тому, что было раньше». Что означает: прошлое имеет привычку диктовать тебе будущее, если ты это позволишь. Что означает: пришло время вернуться по собственным следам. Поэтому я бросаю работу в кол-центре и пускаюсь в путь в своих верных прочных мокасинах, а туфли на шпильках несу в руках. Надо мной вьются мухи – целая туча, плотная и тяжелая, как черный дым. Море насекомых бурлит в вечном скрежещущем хаосе, его радужная переливчатая поверхность простирается до самого горизонта. Шуршащие дюны обрезков ногтей осыпаются колючими лавинами. Под ногами хрустит пустыня из битого стекла. Отвратительный Великий океан зря пролитой спермы растекается еще дальше, поглощая адский пейзаж.

Да, я тринадцатилетняя мертвая девочка, которая начала понимать, что у нее явные проблемы с доверием к людям, но, честное слово, лучше бы я была сиротой из какой-нибудь маленькой страны из восточного блока, брошенной и одинокой в своих страданиях, никому не нужной, без всякой надежды на спасение. Тогда, вероятно, я и сама стала бы безразличной к собственным ужасающим обстоятельствам и вечным горестям. Или, как говорила мне мама: «Что ты все ноешь и плачешься… замолчи, Мэдисон».

Все дело в том, что я сформировала свою личность, опираясь на ум. Другие девочки, в основном всякие мисс Потаскушки Вандерпотаскуш, выбрали красоту. Вполне очевидное решение, когда ты молода. Как говорит моя мама: «В мае любой сад прекрасен». Что означает: в юности каждая более-менее симпатична. Среди юных леди это выбор по умолчанию – соревноваться друг с другом в физической привлекательности. Если у девочки плохая кожа или крючковатый нос, ей приходится развивать в себе чувство юмора. Кто-то становится спортсменкой, анорексичкой или ипохондричкой. Многие выбирают горький и одинокий жизненный путь острой на язычок мисс Язвы фон Язвинс и наращивают броню из желчной злобы. Еще один жизненный выбор: стать жизнерадостной и энергичной школьной активисткой, председателем ученического совета. Или вообразить себя вечно угрюмой поэтессой и сочинять мрачные вирши о сокровенном, пропуская через себя безысходную мировую скорбь Сильвии Плат и Вирджинии Вулф. Вариантов немало, есть из чего выбирать, но я сама предпочла быть мудрой – интеллектуальной толстушкой с блестящим умом, круглой отличницей, которая носит удобную прочную обувь и сторонится волейбола, маникюра и глупенького девчачьего хихиканья.

Достаточно будет сказать, что до недавнего времени я была очень даже довольна сделанным выбором. Каждый из нас выбирает собственный путь: быть спортивным, язвительным или умным – с той непоколебимой уверенностью, которая бывает лишь в детстве.

Однако в свете открывшейся правды: я умерла не от передоза марихуаны… и Горан – вовсе не мой романтический идеал… и мои хитрые планы не принесли родным ничего, кроме горя… В общем, получается, что я не такая уж и умная. Значит, рушится мое представление о себе.

Даже сейчас, продолжая рассказывать, я сомневаюсь, нужно ли употреблять всякие умные фразочки вроде «виршей о сокровенном» и «безысходной мировой скорби». Да, моя вера в себя сильно пошатнулась. Подлинные обстоятельства моей смерти выставляют меня идиоткой, вовсе не блещущей умом юной интеллектуалкой, а претенциозной позеркой, не знающей жизни. Не умницей, а самозванкой, создавшей свою иллюзорную реальность из горстки заумных слов. Эти слова были моим реквизитом, моей декоративной косметикой, моей нарощенной грудью, моей координацией движений, моей уверенностью в себе. Эти слова служили мне костылями.

Наверное, так даже лучше. Лучше осознать свои заблуждения в ранней юности, чем потерять устоявшееся чувство собственного достоинства в среднем возрасте, когда молодость и красота увядают, а сила и живость ума потихонечку сходят на нет. Гораздо хуже упорно цепляться за сарказм и презрение ко всем и вся, пока не окажешься в изоляции, ненавидимая сверстниками. Однако столь радикальная форма психологической коррекции курса все равно кажется… катастрофической.

Полностью осознав этот кризис, я возвращаюсь по собственным следам. В ту самую клетку, где впервые очнулась в аду. Мои руки повисли, как плети, подаренный Арчером перстень с бриллиантом сверкает тяжелым ворованным блеском. Я уже не могу представляться экспертом по смерти и поэтому удаляюсь в свой загончик из склизких прутьев, где найду утешение под замком, с которого соскребла грязь и ржавчину острая булавка мертвого панк-рокера. Проклятые души в соседних клетках замерли, ссутулившись и обхватив головы руками. Кто-то так долго сидел неподвижно, в кататоническом ступоре жалости к себе, что его окутала паутина. Кто-то ходит по клетке, бьет кулаками по воздуху, что-то бормочет себе под нос.

В общем-то, еще не поздно все переиграть. Я могу стать юморной хохотушкой, посвятить себя высокому искусству, энергично кувыркаться на гимнастических матах или же сочинять мрачные поэтические шедевры. Однако, раз потерпев неудачу в изначальной стратегии, я уже никогда не сумею поверить в свою единственную идентичность. Неважно, кем я стану в будущем: спортсменкой или вечно укуренной наркоманкой, улыбчивой рожицей на упаковке пшеничных хлопьев или глушащей абсент поэтессой, – эта новая личность всегда будет казаться мне такой же фальшивой и суетной, как накладные пластиковые ногти или переводная татуировка. Всю загробную жизнь я буду чувствовать себя такой же подделкой, как «маноло бланики» Бабетты.

Проклятые, впавшие в беспамятство души в соседних клетках настолько погружены в безропотный ужас, что даже не в состоянии отгонять мух, ползающих по их грязным рукам. Эти мухи свободно разгуливают по лицам, по испачканным лбам и щекам. Черные мухи, жирные, как изюм, ходят по остекленевшей поверхности их затуманенных глаз. Заползают в безвольно открытые рты и вылетают наружу уже из ноздрей.

Другие осужденные души за тюремной решеткой рвут на себе волосы. Разъяренные души разрывают в клочки свои тоги и ризы, саваны и горностаевые мантии, шелковые платья и твидовые костюмы из бутиков на Сэвил-роу. Среди них – римские сенаторы и японские сёгуны, умершие и проклятые задолго до моего рождения. Они мучительно стонут и бредят. Брызги их слюны растекаются в затхлом воздухе туманной взвесью. Пот течет по лбам и щекам, отливая оранжевым в свете адских костров. Обитатели ада машут руками, трясутся от ярости, грозят кулаками пылающему небу, бьются головами о железные прутья, пока не слепнут от собственной крови. Другие раздирают себе лица до мяса, вырывают глаза. Их надломленные, хриплые вопли не умолкают ни на секунду. В соседних клетках… и в клетках за ними… до самого горящего горизонта по всем направлениям. Бесчисленные миллиарды мужчин и женщин вопят от отчаяния, выкрикивают свои имена, называя себя королями, честными налогоплательщиками, представителями угнетенных меньшинств или законными владельцами недвижимости. В этой адской какофонии вся история человечества распадается на отдельные акции протеста. Грешники требуют соблюдения своих неотъемлемых прав. Они настаивают на собственной праведной невиновности как христиане, мусульмане или иудеи. Как филантропы или врачи. Как образчики добродетели или мученики, как кинозвезды или политические активисты.

В аду нас терзает именно привязанность к своей устоявшейся идентичности.

Вдалеке, следуя тем же маршрутом, по которому я недавно вернулась сама, плывет синяя искра. Ярко-синее пятнышко на фоне оранжево-красного пламени, оно парит в воздухе, пробираясь между далекими клетками и их вопящими узниками. Синяя искорка движется мимо скрежещущих зубами мертвых президентов, не обращая внимания на давно позабытых императоров и царей. Пятнышко синевы исчезает за нагромождением ржавых клеток, пропадает за толпой обезумевших римских пап, скрывается за железными ульями, что заключают в себе рыдающих низвергнутых шаманов, отцов городов и изгнанных, хмурых вождей племен, а потом появляется снова – с каждым разом все ярче, крупнее и ближе. Таким образом ярко-синее пятнышко продвигается по сложной запутанной траектории сквозь лабиринт отчаяния и безнадеги. Ярко-синяя искра теряется в черных тучах из мух. В густых клубах темного дыма. И все же она появляется снова, все ближе и ближе, и вот голубое пятно превращается в волосы, крашеный ирокез на бритой голове. К голове прилагаются плечи под черной кожаной байкерской курткой и две ноги в джинсах и черных тяжелых ботинках. При каждом шаге ботинки звенят велосипедными цепями. Панк-рокер Арчер идет к моей клетке.