Чак Паланик – Проклятые (страница 29)
В общем, я умерла, а все мелкие мисс Сучки фон Сучкинберг из моего интерната были живы и явились на мою поминальную службу. Эти три Потаскушки Макпотаскуш стояли все такие благочестивые, понурив головки, и не сказали ни слова о том, что это они научили меня игре во французские поцелуи. Эти три Шлюшки Вандершлюх подошли с похоронными программками к моей маме и попросили поставить на них автограф. Президент США помогал донести до могилы мой экологически чистый биоконтейнер из папье-маше. Вместе с премьер-министром Великобритании.
Кинозвезды, прибывшие на церемонию, делали скорбные лица. Какой-то знаменитый поэт прочитал идиотское цветистое стихотворение, в котором даже не было рифмы. Мировые лидеры отдали дань уважения. Вся планета прощалась со мной по спутниковой связи.
Кроме Горана, моего возлюбленного, моей единственной настоящей любви…
Горана там не было.
XXVI
Быть новоумершим духом ничуть не легче, чем новорожденным младенцем, поэтому я благодарна даже за толику участия и заботы. У моей могилы на частном кладбище «Форест-Лаун» все заливались слезами: плакали мама и папа, плакал президент Сенегала. Все рыдали навзрыд. Все, кроме меня, потому что, мне кажется, плакать на собственных похоронах – это верх эгоизма, ведь все равно никто не видит меня настоящую, бесплотного духа среди скорбящих. Да, я знаю, что в архетипическом сценарии под «Тома Сойера» усопшему должно быть приятно посетить собственную поминальную службу и убедиться, что все его обожали и втайне любили, однако горькая правда заключается в том, что большинство людей так же фальшиво относятся к тебе после смерти, как и при жизни. Если в том есть хотя бы малая доля выгоды, все, кто тебя ненавидел, будут рвать на себе одежды, заламывать руки и рыдать крокодильими слезами. В качестве примера можно взять троицу этих притворщиц, мелких мисс Блудливо Макблуди. Они обступили мою убитую горем маму и втирают ей в уши, как сильно любили меня, и при этом перебирают своими паучьими анорексичными пальцами с французским маникюром дорогущие четки с таитянским черным жемчугом, рубинами и изумрудами, созданные Кристианом Лакруа по заказу «Булгари», которые они по-быстрому купили на Родео-драйв специально для сегодняшних похорон. Эти три мисс Шлюшки Шлюхенгеймер нашептывают моей несчастной маме, будто получают от меня послания из загробного мира, я прихожу к ним во сне и умоляю передать слова любви и поддержки моей семье. А моя бедная мама пребывает в таком сильном стрессе, что слушает этих кошмарных гарпий и принимает всерьез их вранье.
Вокруг папы в огромных количествах вьются блондинистые ассистентки. Все, как одна, в сексуальных черных стриптизерских перчатках, словно меряются друг с другом длиной стройных ног, задирают повыше черные мини-юбки, демонстрируя загорелые, тщательно проэпилированные бедра; сжимают в руках, как клатчи от Шанель, новенькие миниатюрные Библии в черных кожаных переплетах. Сразу ясно, что это никакие не ассистентки, а самые обыкновенные шлюхи, которые спят с отцом – при всех его благородных, высокоморальных трюизмах левого толка, – но он не сможет включить их зарплаты в бюджеты съемок, если признается, что их ассистентство состоит исключительно из минета. Этот плаксивый медиацирк разворачивается вокруг моих бренных останков, упакованных в органический саван из неотбеленного бамбукового волокна с какой-то дебильной, якобы азиатской, каллиграфией; саван напоминает большую белесую какашку, покрытую китайскими бандитскими метками. И тут же красуется мое свежевысеченное надгробие. Таковы бесчисленные унижения, которым подвергаются мертвые: на камне выбито мое полное нелепое имя. Мэдисон Десерт Флёр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер. Моя самая страшная тайна, какую я скрывала от всех тринадцать лет жизни и которой трем мисс Шлюхен Шлюхенберг явно не терпится поделиться с моими бывшими одноклассницами в Швейцарии. Не говоря уж о том, что высеченные в граните даты рождения и смерти навсегда зафиксируют в истории, что мне было вроде как девять лет. И будто этого мало, эпитафия гласит: «Ныне Мэдди припала к священной груди Вечной Богини и сосет ее дивное молоко».
Весь этот маразм – именно то, что достанется человеку, если он умер без нотариально заверенного завещания. Я мертва и стараюсь держаться подальше от этой безумной толпы, но все равно слышу запах их декоративной косметики и лака для волос.
Если бы я не знала значения слова «маразм», то теперь бы уж точно выяснила. А что касается слова «ущербный», то достаточно лишь оглядеться вокруг.
Если вы в состоянии переварить дополнительную информацию о загробной жизни, то вот вам еще один факт: среди скорбящих на похоронах сильнее всех скорбит сам усопший. Вот почему меня прямо захлестывает благодарность, когда, оторвав взгляд от этой унылой картины, я вижу черный лимузин «Линкольн», припаркованный с незаглушенным двигателем у обочины на краю кладбищенской аллеи. В его отполированном до зеркального блеска боку отражается армия скорбящих… голубое небо… ряды надгробий… Отражается все, кроме меня, потому что у мертвых нет отражения. На земле мертвые не отбрасывают теней и не проявляются на фотоснимках. И, что самое приятное, рядом с машиной стоит водитель в форме, его волосы спрятаны под фуражкой, половина лица скрыта за зеркальными темными очками. В руке, обтянутой черной перчаткой, он держит табличку, на которой написано крупным размашистым почерком:
Полжизни я провела в подобных машинах и знаю, как действовать. Я делаю шаг к лимузину, потом – второй, третий. Водитель молча открывает заднюю дверцу и отходит в сторонку, чтобы я села в салон. Он слегка кланяется и салютует мне белой табличкой, приложив ее краешек к козырьку своей фуражки. Когда я устраиваюсь на сиденье, водитель закрывает дверцу с тихим тяжелым хлопком, солидным звуком качественной американской сухопутной яхты. Все звуки живого мира снаружи сразу же умолкают. Стекла так сильно затемнены, что за ними вообще ничего не видно. Словно я оказалась внутри плотного кокона из черной кожи, запаха полироли, прохладного кондиционированного воздуха и мягкого блеска тонировки и латунной отделки. Звуки доносятся только из-за старомодной перегородки между передними и задними сиденьями. Сквозь запах кожи пробивается еще один еле уловимый запах – как будто в этой машине недавно очистили и съели вареное яйцо – слабый душок серы. А еще пахнет попкорном… попкорном и карамелью… «снежками» из попкорна. Маленькое окошко в центре перегородки закрыто, но я слышу, как водитель садится за руль и защелкивает свой ремень безопасности. Заводится двигатель, и машина неспешно, вальяжно трогается с места. Вскоре нос лимузина задирается вверх. Как будто на первом подъеме «американской горки» или на сложной, наклонной взлетно-посадочной полосе в маленьком альпийском аэропорту в швейцарском Локарно.
Мягкая, обитая кожей утроба салона в дорогом лимузине… Когда садишься в такую машину, лучше заранее настроиться, что тебя везут в ад. В кармашке для журналов представлен обычный ассортимент идиотской печатной продукции, включая «Голливудского репортера», «Вэрайети» и экземпляр «Вэнити фэйр» с маминой фотографией на обложке и с ее интервью о Матери Гайе и прочим бредом из серии «Земля прежде всего!» На снимке маму отфотошопили почти до неузнаваемости.
Да, родители научили меня разбираться в силе контекста и творчестве Марселя Дюшана. В смысле, что даже писсуар становится искусством, если повесить его на стену в модной галерее. И практически каждый сойдет за кинозвезду, если поместить его фотопортрет на обложку журнала «Вэнити фэйр». Но именно поэтому я так отчаянно благодарна, что меня отвезли в мир иной в дорогом лимузине, а не на автобусе, барже или в каком-нибудь вонючем товарном вагоне для перевозки скота. Еще раз большое спасибо тебе, Сатана.
Крутой подъем и возникающие при этом перегрузки буквально вдавливают меня в кожаное сиденье. Окошко в перегородке сдвигается в сторону, и я вижу в зеркальце заднего обзора темные очки водителя. Обращаясь ко мне через свое отражение, он говорит:
– Если позволите задать вам вопрос… вы, случайно, не родственница кинопродюсера Антонио Спенсера?
Я не вижу его лица целиком, только рот, и улыбка растягивается, превращаясь в жутковатый оскал.
Я достаю из кармашка с журналами «Вэнити фэйр» и подношу фотографию мамы к лицу.
– Видите сходство? Хотя в отличие от мамы у меня есть поры…
Меня уже клонит в сон. Увы, я доподлинно знаю, к чему ведет этот разговор.
– Я сам на досуге пишу сценарии, – произносит водитель.
Да, конечно, я ждала этого откровения с той самой минуты, как только впервые увидела лимузин. Всех водителей зовут Джорджами, и у каждого в Калифорнии есть готовый сценарий, который он с радостью тебе покажет. И с четырех лет, когда я вернулась домой с хеллоуинского сбора конфет с целой наволочкой, набитой отгруженными мне сценариями, я научилась справляться с этой неловкой ситуацией. Как говорил папа: «Мы сейчас не готовы к новым проектам…» Что означает: «Попробуй впарить свой тухлый сценарий кому-то другому, а у нас дураков нет». Хотя меня с самого раннего детства учили мягко и вежливо разрушать все мечты и надежды относительно одаренных и серьезно настроенных юных талантов… наверное, потому, что я очень устала… может, потому, что я понимаю: загробная жизнь будет долгой и покажется еще длиннее, если нельзя будет скрасить досуг пусть даже и совершенно убогим чтивом… В общем, я говорю: