Чак Паланик – Проклятые (страница 28)

XXIV

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Спроси меня, чему равняется квадратный корень из числа пи. Спроси меня, сколько пеков в бушеле. Спроси что угодно о короткой, трагической жизни Шарлотты Бронте. Я могу точно сказать, в какой именно день Джойс Килмер погиб во второй битве на Марне. Могу назвать все комбинации клавиш, Ctrl+Alt+S или Ctrl+Alt+Q, которые открывают доступ к камерам видеонаблюдения, управляют освещением и положением штор на окнах в моих запертых спальнях в Копенгагене или Осло, в тех комнатах, где моя мама вывела кондиционеры на полную мощность и устроила холод, как в морозилке… как в архивах, где электростатические воздушные фильтры не дают оседать ни единой пылинке, где моя одежда, обувь и мягкие игрушки ждут в темноте, защищенные от солнца и влажности, терпеливые, как алебастровые сосуды и позолоченные игрушки, сопровождающие всякого мальчика-фараона в его вечную гробницу. Спроси меня об экологии на Фиджи и о забавных причудах самовлюбленных голливудских бездельников. Попроси описать политические махинации, которыми буквально пронизано все в привилегированной швейцарской школе-интернате. Только НЕ СПРАШИВАЙ, как я себя чувствую. Не спрашивай, скучаю ли я по родителям. Не спрашивай, плачу ли я до сих пор от тоски по дому. Конечно же, мертвые скучают по живым.

Лично я скучаю по черному английскому чаю и чтению романов Элинор Глин в дождливые дни. Я скучаю по цитрусовому аромату Bain de Soleil, по жульничеству при игре в нарды с нашими сомалийскими горничными, по занятиям старинными танцами, по гавоту и менуэту.

Но в общем и целом, если быть предельно честной, мертвые скучают по всему.

Мне отчаянно хочется с кем-нибудь пообщаться, провести небольшой утешительный сеанс разговорной терапии, и я звоню Эмили, девочке из Канады. Трубку берет женщина. Она спрашивает мое имя, я отвечаю, что я подруга Эмили, звоню по межгороду, и прошу позвать Эмили к телефону. Хотя бы на минутку. Пожалуйста.

Женщина шмыгает носом и всхлипывает. По телефону мне слышно, как она судорожно втягивает в себя воздух, захлебываясь рыданиями. Задыхается и причитает.

– Эмили, – произносит она, – моя девочка… – Ее голос тонет в слезах. – Мою девочку снова забрали в больницу…

Женщина берет себя в руки, снова шмыгает носом и спрашивает, что передать от меня Эмили.

Да, несмотря на швейцарскую подготовку по правилам приличия и этикета, на все хипповское обучение эмпатии, я все равно спрашиваю:

– Эмили скоро умрет?

Да, это несправедливо, но жизнь представляется адом именно потому, что мы ждем, что она будет вечной. Однако жизнь коротка. А вот смерть – навсегда. Скоро вы сами в этом убедитесь. И нет смысла печалиться, все равно не поможет.

– Да, – отвечает мне женщина хрипло. – Эмили скоро умрет.

Она сдерживает рыдания, и поэтому ее голос становится ровным и совершенно бесцветным.

– Что-нибудь ей передать?

Я говорю:

– Нет, ничего. Хотя… Передайте, пожалуйста, чтобы она не забыла захватить мои десять батончиков «Милки уэй».

XXV

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Неправда, что, когда человек умирает, у него перед глазами проносится вся его жизнь. Какая-то часть, наверное, и проносится. Но уж точно не вся жизнь. И на то, чтобы вспомнить все остальное, могут уйти долгие годы. Мне кажется, в этом-то и заключается предназначение ада: здесь вспоминают. Смысл ада не в том, чтобы мертвый забыл свою жизнь. Суть в том, чтобы мертвый себя простил.

Да, хотя мертвые и вправду скучают по всем и вся, они не вечно торчат на земле.

Однажды папе срочно понадобилось лететь в Прагу на собрание каких-то акционеров, и в тот же день маме нужно было приехать в Найроби, чтобы забрать очередную сиротку с заячьей губой и расщелиной твердого нёба, или получить награду за фильм, или еще по каким-то дурацким причинам. В общем, папа отправился на нашем «лире», а мама арендовала для с нас с ней другой самолет, однако компания, сдающая реактивные самолеты в аренду для личного пользования… они прислали совершенно НЕ ТО, что заказывала моя мама. Весьма неосмотрительно с их стороны. Самолет был с позолоченной сантехникой и ручной росписью на потолке, как те воздушные суда, на которых младшие члены королевской семьи Саудовской Аравии перевозят в Кувейт гаремы элитарных девчонок по вызову. Но время уже поджимало, поменять самолет они не успевали, и мама, оправившись от эстетического потрясения, распсиховалась.

Правда, когда она вернулась в гостиницу после вручения «Оскаров», вошла в номер, наступила на полмиллиона тарелок с недоеденными клубными сандвичами и увидела меня мертвой, задушенной лентой презервативов с Хелло Китти… Не вдаваясь в подробности, просто скажу, что мама распсиховалась еще сильнее.

В это время мой дух еще витал в номере и скрещивал бесплотные пальцы в надежде, что кто-нибудь догадается вызвать «скорую», и примчавшиеся врачи совершат некое чудо реанимации. Горана, ясное дело, давно след простыл. Мы с ним повесили на дверь табличку «Не беспокоить», так что горничная не заходила готовить постели ко сну. Никто не выложил нам на подушки фирменные шоколадки. Свет нигде не горел, в номере было темно. Мама с папой вошли на цыпочках, полагая, что мы с Гораном крепко спим. В общем, зрелище было не самым приятным.

Да и кому бы понравилось наблюдать, как твоя мама бьется в истерике и выкрикивает твое имя, а потом падает на колени в кашу из залитых кетчупом луковых колец и остывших креветок, хватает тебя за мертвые плечи, трясет и кричит, что тебе надо очнуться. Папа все-таки позвонил в службу спасения, но было уже слишком поздно. Врачи не столько спасали меня, сколько возились с маминой истерикой. Конечно, прибыла и полиция; они сделали миллион фотоснимков мертвой меня, уж точно не меньше, чем репортеры из «Пипла», которые наперебой фотографировали меня новорожденную. Детективы из отдела по расследованию убийств сняли с полоски презервативов миллион отпечатков пальцев Горана. Мама приняла миллион таблеток ксанакса, одну за другой. Папа подошел к шкафу, где хранилась новая одежда Горана, распахнул дверцу и принялся срывать с вешалок все костюмы от Ральфа Лорена. Он молча рвал в клочья рубашки и брюки, так что пуговицы отлетали и рикошетили по всему номеру.

Все это время, всю ночь я лишь наблюдала за происходящим, такая же отстраненная и далекая, как моя мама, когда она подключается через ноутбук к камерам видеонаблюдения. Может быть, я задернула шторы на окнах или включила свет, но никто этого не заметил. В лучшем случае – бдительный страж. В худшем – вуайеристка.

Тоже своего рода власть, но совершенно бессмысленная и бессильная.

Один из видов дискриминации – это дискриминация мертвых живыми. Мертвые – самый маргинализированный слой населения. Обычно мертвых изображают исключительно в образе зомби… вампиров… призраков, несущих угрозу живым. Всегда чем-то опасных. Точно так же в массовой культуре 1960-х годов изображали чернокожих. От мертвых надо избавиться. Выгнать их отовсюду, как евреев в четырнадцатом веке. Депортировать, как нелегалов-мексиканцев. Как прокаженных.

Теперь можете надо мной посмеяться. Вы еще живы и, стало быть, делаете что-то правильно. А я мертва, так что смело швыряйте в меня грязью. Прямо в мое жирное, мертвое лицо.

В современном ханжеском мире, полном косности и предрассудков, живые – это живые. Мертвые – это мертвые. И они не должны взаимодействовать. Что вполне объяснимо, если подумать. Только представьте, что́ сотворили бы мертвые с ценами на недвижимость и рыночной стоимостью акций. Как только мертвые скажут живым, что материальные ценности это ничто – и ВПРАВДУ ничто, – «Де Бирс» уже не продаст ни единого бриллианта. Пенсионные фонды зачахнут.

Мертвые всегда держатся рядом с живыми. Я пробыла с родителями целую неделю; уж всяко приятнее, чем наблюдать, как мистер Козлина Вандеркозлин, извращенец из морга, выкачивает из меня кровь и забавляется с моим голым тринадцатилетним трупом. Мои родители, ярые защитники окружающей среды, выбрали биоразлагаемый гроб из прессованной бумажной пульпы, который гарантированно не вредит почве и способствует развитию бактериальных форм жизни в толще земли. Вот типичный пример, как неуважительно вы, живые, относитесь к мертвым. В смысле, благополучие дождевых червей у вас в явном приоритете.

Отсюда вывод: завещание лучше составить как можно раньше.

Иначе тебя похоронят в какой-то пиньяте.

Если бы я успела оставить распоряжения, меня похоронили бы в бронзовом, герметичном гробу, инкрустированном рубинами. Нет, даже не похоронили, а упокоили бы в склепе из резного белого мрамора. На крошечном лесистом островке в центре озера. В итальянских Альпах. Однако родители руководствовались собственными представлениями. Можно было устроить все элегантно, но они выбрали какой-то кошачий концерт от церковного хора, которому нужно было засветиться по всей стране перед выходом альбома. Кто-то переделал слова в песне Элтона Джона о свече на ветру, и получилось: «Прощай, Мэдисон Спенсер, хотя я тебя вовсе не знал…» Они даже выпустили миллиард белых голубей. Вот уж клише так клише. Вторичность как она есть.

Ко мне прониклись сочувствием все мертвые детишки. Меня пожалела даже Джонбенет Рэмси. Ребенку Линдбергов было стыдно за то, как со мной обошлись.