Чак Паланик – Проклятые (страница 27)
Снова взяв в рот влажный кончик нашего общего косяка, я пытаюсь уловить вкус слюны моего любимого. Трогаю языком мокрые складки бумаги и чувствую вкус шоколадного печенья, украденного из мини-бара. Я ощущаю привкус искусственно ароматизированных леденцов – лимонных, вишневых, арбузных, – которые нам запрещают, потому что от них разрушаются зубы. И вскоре под всей этой сладостью мои вкусовые рецепторы находят нечто землистое, грубое и настоящее: слюну моего угрюмого бунтаря, мужчины-мальчишки, чуть отдающий гнильцой запашок моего сурового Хитклиффа. Моего грубого дикаря. Я наслаждаюсь этим едва уловимым вкусом, как закуской к банкету из грядущих влажных поцелуев Горана. В тлеющей гандже явственно ощущается послевкусие его шоколадного молочного коктейля.
В телевизоре корзина с начос, щедро посыпанными измельченными оливками и залитыми сальсой, как кровью, растворяется и превращается в красивую женщину. На женщине красное платье – хотя, наверное, оранжевое, – к лифу приколота лента. Лента розовая, как нарезанные крупными ломтиками помидоры. Женщина говорит:
– Претенденты на премию «Оскар» в номинации лучший фильм года…
Женщина на экране – моя мама.
Я поднимаюсь и стою, чуть пошатываясь, над остатками трапезы и Гораном. Спотыкаясь, я бреду в ванную. Там я разматываю рулон туалетной бумаги – целые мили и мили бумаги, – сминаю ее в два комка, более-менее одинаковых по размеру, и запихиваю их под кофту на груди. В зеркале над раковиной мои глаза кажутся красными, будто налитыми кровью. Я встаю боком к зеркалу и изучаю свой новый грудастый профиль. Потом вытаскиваю из-под кофты бумагу и спускаю ее в унитаз – в смысле, бумагу, не кофту. Боже, как же меня
В телевизоре крупным планом – мой папа, сидящий в зале, в партере, прямо у прохода. Это его любимое место, чтобы можно было тайком смыться в буфет и выпить мартини, пока на сцене вручают награды за всякую скучную иностранную хрень. На самом деле прошло всего несколько секунд. Все аплодируют. Я стою в дверях ванной и изображаю глубокий поклон.
Горан отвлекается от телевизора и смотрит на меня. Его глаза светятся красным, он сильно кашляет. Алый соус из морепродуктов размазан по подбородку. Рубашка заляпана липкими каплями соуса тартар. Воздух в номере плотный, туманный, подернутый дымкой.
Я завязываю ленту презервативов узлом на шее и говорю, затянув узел потуже:
– Хочешь, сыграем в игру? Тебе нужно будет всего лишь подуть мне в рот. – Я делаю шаг вперед, подхожу ближе к любимому и поясняю: – Это называется «Игра во французские поцелуи».
XXII
Моя мама сказала бы так: «Наболтать языком можно все что угодно». Что означает: все договоры должны заключаться в письменном виде. Что означает: обязательно сохраняйте всю документацию.
В верхней части страницы стоит заголовок, отпечатанный едва различимыми, бледными буквами:
В графе «Место смерти» указано:
Теперь понятно, откуда у Горана этот модный розовый комбинезон с тюремным номером на груди. Наряд, конечно, балдежный, но это все-таки не совсем очевидный выбор для того угрюмого и надменного Горана, каким я его знаю.
В графе «Причина смерти» указано:
В графе «Основание для проклятия» указано:
XXIII
Наверное, лучше вообще не рассказывать, что было дальше. Вы, живые, ужасно самодовольны.
Признайтесь: каждый раз, когда вы просматриваете некрологи в газетах и видите, что умер кто-то моложе вас, особенно если в некрологе помещена фотография, где они улыбаются и сидят в шортах на постриженной лужайке в обнимку с золотистым ретривером, – вы испытываете чертовское превосходство над бедным усопшим. Возможно, кто-то искренне радуется, что ему повезло, но обычно все просто купаются в самодовольстве. Живые считают себя круче мертвых, даже гомосексуалисты и американские индейцы.
Вероятно, когда будете это читать, вы лишь посмеетесь над глупенькой мной, но я помню, как хватала ртом воздух, как задыхалась там, на ковре в гостиничном номере. Я прижималась макушкой к нижней части телеэкрана, в окружении тарелок с остатками нашего вечернего банкета, заказанного прямо в номер. Горан уселся на меня верхом, сжал коленями мои бока и навис надо мной; его лицо наклонилось к моему лицу, он взялся за оба конца ленты презервативов с Хелло Китти, завязанной узлом у меня на шее, и резко дернул, затягивая петлю еще туже.
Каждый наш выдох отдавал дымной вонью марихуаны, висевшей в воздухе плотной тяжелой пеленой.
В телевизоре надо мной возвышалась фигура моей мамы, настолько реальная, что казалось, она стоит прямо в номере, рядом с нами. Словно достает головой до высокого потолка. Сияющая, лучезарная в свете сценических прожекторов. Ослепительная в своей совершенной красоте. Дивное видение. Ангел в дизайнерском платье. В телевизоре моя мама вежливо улыбается и хранит терпеливое молчание, ждет, когда стихнут аплодисменты обожающего ее мира.
В противоположность ее величавому спокойствию мои руки бьют по ковру, ноги дрыгаются, разбрасывая стоявшие рядом тарелки с королевскими креветками. Мои отчаянные конвульсии опрокидывают миски с недоеденными куриными крылышками. Проливают приправу «Ранчо». Раскидывают во все стороны остывшие яичные рулетики.
В телевизоре снова показывают моего папу, сидящего в зале и сияющего улыбкой.
Когда аплодисменты стихают, моя безмятежная и прекрасная мама, вся такая улыбчивая и загадочная, произносит:
– Перед тем как вручить «Оскар» за лучший фильм года… я хотела бы поздравить свою дорогую, любимую доченьку Мэдисон с ее восьмым днем рождения…
В тот день мне исполнилось тринадцать лет. У меня в ушах бьется пульс, презервативы врезаются в нежную кожу на шее. Кометы и звезды красного, золотого и синего цветов пляшут перед глазами, заслоняя угрюмое лицо Горана и не позволяя разглядеть потолок и сияющую фигуру моей мамы. Я вся вспотела в своей школьной форме: вязаной кофте и юбке-шортах. Мокасины слетают с ног.
Поле зрения сужается, превращается в узкий тоннель в обрамлении из сгущающейся темноты, но я еще слышу мамин голос:
– С днем рождения, моя милая девочка! Мы с папой очень-очень тебя любим. – Проходит секунда, и теперь ее голос звучит совсем глухо, словно издалека: – Спокойной ночи, добрых тебе снов, моя сладкая доченька… моя радость…
В гостиничном номере слышатся шумные вдохи, кто-то сопит, задыхается, но это не я. Это Горан, запыхавшийся от усилий меня задушить – задушить именно так, как я ему и велела. Точно по правилам игры во французские поцелуи.
Я уже воспаряю над собственным телом, мое лицо приближается к потолку. Сердце больше не бьется. Дыхание остановилось. Я оборачиваюсь и смотрю на Горана с высоты. Я кричу:
– Поцелуй меня!
Я кричу ему:
– Подари мне поцелуй жизни!
Но не слышно ни звука, кроме предназначенных моей маме бурных аплодисментов по телевизору.
Я лежу, раскинувшись на ковре, как остывшая еда, что меня окружает. Моя жизнь так и осталась частично нетронутой. Она израсходована понапрасну. Скоро ее отправят в мусорное ведро. Мое опухшее, серое лицо и посиневшие губы – просто конгломерат из прогорклых жиров, в точности как недоеденные луковые кольца и холодный картофель фри. Моя драгоценная жизнь низвелась до каких-то густеющих жидкостей. Усыхающих белков. Роскошный банкет, к которому толком и не притронулись. Даже и не распробовали. Отвергли, выбросили и забыли.
Да, я знаю, как это звучит. Холодно и бесчувственно по отношению к незадачливой тринадцатилетней имениннице, мертвой, на полу в гостиничном номере, но если бы я выражалась иначе, меня захлестнула бы жалость к себе. Я зависла под потолком, и больше всего на свете мне хочется вернуться обратно и исправить эту чудовищную ошибку. В этот миг я потеряла обоих родителей. Я потеряла Горана. И, что самое страшное, я потеряла… себя. Своими романтическими измышлениями я сама все испортила.
В телевизоре мама складывает губы в трубочку. Прижимает наманикюренные пальцы к губам и посылает мне воздушный поцелуй.
Горан выпускает из рук концы ленты презервативов и изумленно смотрит на мое бездыханное тело. Вскочив, он бросается в спальню и выбегает оттуда уже в пальто. Горан не берет ключ от номера. Он не собирается возвращаться. И не звонит в службу спасения. Мой возлюбленный, предмет моих романтических воздыханий, просто удирает из номера, даже не оглянувшись.