Чак Паланик – Проклятые (страница 26)
– Привет, Акибель, – обращается она к нему. – Что у тебя есть на новенького по имени…
Бабетта выжидательно смотрит на меня.
– Горан. Горан Спенсер, – говорю я.
Соколо-ящеро-человеко-чудовище поднимает голову от кроссворда, смачивает грифель карандаша влажным раздвоенным языком и произносит:
– Авария в энергосистеме. Слово из шести букв.
Бабетта смотрит на меня. Поправляет мне челку ногтями, чтобы она упала прямо на лоб, и спрашивает:
– Как он выглядит?
Горан с его мечтательными глазами вампира и низким выпуклым лбом пещерного человека. Горан с угрюмо поджатыми пухлыми губами и непослушными волосами, с неизменно презрительной усмешкой и манерами брошенного сироты. Мой молчаливый, враждебный, ходячий скелет. Мой любимый. У меня просто нет слов. С беспомощным вздохом я говорю:
– Он… смуглый. – И быстро добавляю: – И грубый.
Бабетта поясняет:
– Это пропавший парень Мэдди.
Я густо краснею и возражаю:
– Он условно мой парень. Мне всего тринадцать лет.
Демон Акибель поворачивается на стуле к пыльному экрану компьютера. Соколиными когтями он нажимает Ctrl+Alt+F. Когда на экране появляется мигающий зеленый курсор, демон набирает запрос: «Спенсер, Горан», – и жмет на клавишу ввода когтем на указательном пальце.
В тот же миг чей-то палец стучит меня по плечу. Человеческий палец. Хрупкий старческий голос произносит:
– Ты малышка Мэдди?
Стоящая у меня за спиной сгорбленная старушка спрашивает:
– Ты, случайно, не Мэдисон Спенсер?
Демон сидит, подперев подбородок руками. Опираясь локтями на стол, он глядит на экран компьютера и ждет. Нетерпеливо постукивая когтем по краю клавиатуры, демон возмущается:
– Ненавижу этот чертов дозвон по модему! Как будто у нас все еще ледниковый период.
Через пару секунд он вновь берет в руки газету с кроссвордом.
– Карточная игра. Восемь букв. Первая «к».
Старушка, стучавшая меня по плечу, продолжает смотреть на меня сияющими глазами. Ее пушистые волосы, белые, как вата, скручены в тугие кудряшки. Голос дрожит.
– Телефонисты сказали, что ты можешь находиться здесь. – Она улыбается, демонстрируя полный рот жемчужно-белых зубных протезов. – Я Труди. Миссис Альберт Маренетти? – Ее интонация делается вопросительной.
Демон колотит соколиным когтем по боковой стенке компьютерного монитора и ругается себе под нос.
Да, все мои помыслы заняты поисками Горана, предмета моих романтичных девичьих грез, но я все-таки НЕ ЗАБЫВАЮ об эмоциональных потребностях других людей. Особенно тех, кто недавно скончался после продолжительной неизлечимой болезни. Я обнимаю эту миниатюрную сгорбленную старушку и радостно восклицаю:
– Миссис Труди! Из Колумбуса, штат Огайо! Конечно, я вас помню! – Я легонько чмокаю ее в напудренную морщинистую щечку. – Как ваш рак поджелудочной железы?
Сообразив, что мы явно не в той ситуации, чтобы задавать подобные вопросы, – мы обе мертвы и обречены на вечные муки в аду, – я спешу добавить:
– Как я понимаю, не очень.
Старушка глядит на меня, ее голубые, как небо, глаза влажно блестят.
– Ты была так добра, так терпеливо со мной разговаривала. – Ее старушечьи пальцы легонько щиплют меня за обе щеки. Зажав в ладонях мое лицо, она пристально смотрит на меня и продолжает: – И поэтому перед самой последней поездкой в хоспис я сожгла церковь.
Мы обе смеемся. Громко и от души. Я знакомлю миссис Труди с Бабеттой. Демон Акибель стучит когтем по клавише ввода, снова, снова и снова.
Пока мы ждем, я хвалю миссис Труди за выбор обуви: черные мягкие туфли без пятки, на низком каблуке. Она сама в темно-сером твидовом костюме и нарядной тирольской шляпке из серого фетра с красным пером, лихо заткнутым за ленту на тулье. Отличный наряд. Такой ансамбль будет выглядеть свежо и элегантно даже по прошествии вечности в преисподней.
Бабетта пытается поторопить демона, размахивая у него перед носом шоколадным батончиком «Пирсон» с орехами и соленой карамелью. Она говорит:
– А можно быстрее? Мы не можем ждать целую вечность!
Люди, стоящие в очереди, издают слабые смешки.
– Это Мэдисон, – поясняет Бабетта, представляя меня присутствующим. Она обнимает меня за плечи и подводит поближе к стойке. – Только за последние три недели наша Мэдди увеличила численность проклятых душ, поступающих в ад, на целых семь процентов!
По толпе проносится шепоток.
К нам подходит какой-то старик. В полосатом шелковом галстуке-бабочке. Он держит шляпу в руках и спрашивает у меня:
– Вы, случайно, не Мэдисон Спенсер?
– Она самая! – отвечает ему миссис Труди, улыбается мне и стискивает мою руку костлявыми пальцами.
Глядя на этого старика с мутными от катаракты глазами и худыми дрожащими плечами, я говорю:
– Подождите, я сама угадаю… Вы мистер Хэлмотт из Бойсе, штат Айдахо?
– Во плоти, – отвечает старик. – Или как это тут называется, я не знаю.
Он так явно доволен, что аж зарумянился.
Застойная сердечная недостаточность, насколько я помню. Я жму ему руку и произношу:
– Добро пожаловать в ад!
За стойкой, рядом со столом демона, оживает матричный принтер. Зубчатые колесики разматывают бумажный рулон из пыльного лотка непрерывной подачи. Бумага давно пожелтевшая, хрупкая с виду. Каретка принтера с грохотом движется взад-вперед, выбивая строчку за строчкой на перфорированном листе.
Бабетта все еще обнимает меня за шею, ее ладонь почти касается моей щеки. Рукав ее блузки задрался, обнажив темно-красные линии на внутренней стороне запястья. От манжеты до основания ладони тянется ряд воспаленных шрамов, как будто совсем свежих.
Да, я знаю, что самоубийство – смертный грех, но Бабетта всегда утверждала, что ее прокляли за белые туфли после Дня труда.
Мистер Хэлмотт и миссис Труди радостно мне улыбаются, а я смотрю то на шрамы от самоубийства Бабетты, то на ее смущенную ухмылку.
Бабетта убирает руку с моего плеча, поправляет рукав, чтобы скрыть свою тайну, и вздыхает:
– Ну да. Вот такая «Прерванная жизнь».
Демон вырывает страницу из принтера и швыряет ее на стол.
XXI
Мы с Гораном вальяжно валялись на ковре перед большим телевизором в гостиничном номере, среди остывших остатков поданной в номер еды. Я раскурила косяк, набитый лучшей гибридной травой, которую слямзила у родителей, затянулась и предложила вонючую папиросу предмету своего детского обожания. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, точно как это описано у Джуди Блум. Мы почти на притронулись друг к другу, разве что самыми кончиками пальцев, как Бог и Адам на потолке Сикстинской капеллы, но между нами проскочила искра жизни – или просто разряд статического электричества.
Горан взял косяк и глубоко затянулся. Он стряхнул пепел прямо на тарелку с недоеденным чизбургером и горкой уже зачерствевшего картофеля фри. Мы оба сидели молча, задерживая дым в легких. Будучи романтическими анархистами, мы совершенно не приняли во внимание, что это был номер для некурящих. По телевизору кому-то вручали «Оскара». Кто-то кого-то благодарил. Потом включилась реклама туши для ресниц.
Я выдохнула и закашлялась. Я все кашляла, кашляла и никак не могла остановиться. Наконец мне удалось дотянуться до стакана с апельсиновым соком, стоявшего на подносе рядом с тарелкой остывших куриных крылышек. В номере пахло, как на всех вечеринках, которые мои родители устраивают для съемочной группы в последний день съемок. Каннабисом, картофелем фри и паленой бумагой для самокруток. Каннабисом и застывшим шоколадным фондю. В телевизоре по пустынным солончакам мчался роскошный европейский седан, выписывал виражи между оранжевыми дорожными конусами. За рулем сидит знаменитый киноактер, и я никак не могу понять: то ли это очередная реклама, то ли отрывок из номинированного фильма. Потом знаменитая актриса пьет диетическую газировку известной марки, и опять непонятно, это фильм или реклама? Даже самые быстрые автомобили движутся словно в замедленной съемке. Моя рука тянется к тарелке с остывшими чесночными гренками, и Горан вставляет мне между пальцами дымящийся косяк. Я затягиваюсь горьким дымом и отдаю сигарету обратно. Тянусь к тарелке с исходящими паром, маслянистыми, аппетитными креветками, но касаюсь лишь гладкого стекла. Мои ногти скребут по прозрачному барьеру.
Горан смеется, извергая серые облака кислого дурманного дыма.
Мои креветки, такие заманчивые и аппетитные с виду, всего лишь телереклама какого-то ресторана морепродуктов. Вкусные, хрустящие и совершенно недосягаемые. Просто дразнящий мираж на экране с высокой четкостью изображения.
В телевизоре медленно вертятся гигантские гамбургеры, в них такое горячее мясо, что оно еще пузырится и брызжет жиром. Ломтики сыра плавятся, растекаясь по контурам раскаленных говяжьих котлет. Реки расплавленной сливочной помадки тянутся по горному кряжу из ванильного мороженого под жестоким градом измельченного арахиса. Вьюга из сахарной пудры вьется над глазированными пончиками. Пицца сочится томатным соусом, за ее ломтиком текут белые клейкие нити моцареллы.
Горан отбирает у меня косяк. Делает очередную затяжку и запивает ее шоколадным молочным коктейлем.