Чак Паланик – Проклятые (страница 25)
Прямо с порога одна из них спросила:
– Ты знаешь игру во французские поцелуи?
Вторая спросила:
– Где твой банный халат?
Третья сказала:
– Только пообещай, что никому не расскажешь.
Конечно, я притворилась, будто мне любопытно. Но мне было ни капельки не интересно, однако по их просьбе я выдала им халат. Одна из мисс Потаскуний О'Потаскун вытащила из халата белый махровый пояс. Другая мисс Шлюшка Вандершлюх попросила меня лечь на спину, и я легла на кровать, глядя в высокий потолок. Третья мисс Проститу Макпроститу просунула махровый пояс мне под шею и завязала его узлом на моем нежном горле.
Больше из вежливости и врожденной учтивости, нежели из искреннего интереса, я спросила, для чего нужны эти приготовления. Это тоже часть игры? Игры во французские поцелуи? Мы все были в одинаковой школьной форме: темных юбках-шортах, кофтах с длинными рукавами, мокасинах с кисточками и коротких белых носочках. Нам всем было по одиннадцать-двенадцать лет. Что касается дня недели, если не ошибаюсь, это был вторник.
– Сейчас все узнаешь, – произнесла одна мисс Курва фон Курвенберг.
– Это будет…
Третья добавила:
– Больно не будет, честное слово.
Я всегда была человеком доверчивым и открытым. Может быть, даже слишком доверчивым, когда дело касается мотивов и тайной выгоды других людей. Мне показалось, что было бы некрасиво подозревать своих одноклассниц в дурных намерениях, поэтому я выполняла их указания, не задавая вопросов. Девочки расположились вокруг меня на кровати. Первые две уселись по бокам, рядом с моими плечами. Третья осторожно сняла с меня очки и, держа их в руке, села возле моих ног. Девочки по бокам взялись за концы махрового пояса, завязанного свободным узлом на моей шее. Третья велела: тяните.
Пусть эта сцена станет наглядным примером, какие опасности подстерегают бесхитростных отпрысков бывших хиппи, бывших растаманов и бывших панк-рокеров. Пояс на шее затягивался все туже и не давал мне дышать, перекрывая не только доступ воздуха в легкие, но и приток крови к моему драгоценному мозгу, а я даже не протестовала. Перед глазами уже замелькали падающие звезды, я чувствовала, как лицо наливается кровью, пульс под ключицами бился как сумасшедший, но я и не думала сопротивляться. Ведь это всего лишь игра, которой меня учат сверстницы в супер-пупер привилегированной школе-интернате для девочек, расположенной в живописном и безопасном уголке швейцарских Альп. Несмотря на свою нынешнюю репутацию мисс Шлюхинд Шлюхенберг и Блудил Вандерблуд, эти девочки окончат школу и займут должности главного редактора британского «Вог», а если не сложится с «Вогом», то на крайняк – первой леди Аргентины. Этикет, протокол и правила хорошего тона вдалбливали в нас ежедневно. Такие благовоспитанные юные леди никогда не позволят себе ничего недостойного.
Под их натиском я представляла себя невинной гувернанткой из «Франкенштейна», несправедливо приговоренной к казни через повешение за убийство ее подопечного, совершенное ожившим чудовищем, которого создал безумный ученый. Петля затягивалась на шее, я уже задыхалась и представляла туго зашнурованные корсеты с китовым усом. Затяжную смерть от чахотки. Опиумные притоны. Я воображала обмороки, головокружения и обширные передозировки лауданума. Я стала Скарлетт О'Харой, и сильные руки Ретта Батлера сжимали мне шею, пытаясь выдавить из меня вместе с воздухом всю любовь к благородному Эшли Уилксу. Мои пальцы судорожно вцепились в простыню, голос сделался хриплым от напряжения, и я закричала, как Кэти Скарлетт О'Хара:
– Вы пьяный идиот, руки прочь!
Перед глазами, заполняя все вокруг, продолжали мелькать падающие звезды, кометы и метеоры всевозможных цветов: красные, синие и золотые, а потолок опускался все ниже и ниже. Еще через пару секунд мне показалось, будто мое сердце уже не бьется, и я почти касалась носом потолка, который раньше находился так высоко. Мое сознание как бы отделилось от тела и парило в воздухе, глядя сверху на мою кровать и девчонок на ней.
Звонкий девчоночий голос произнес:
– Быстрее, целуйте ее кто-нибудь!
Голос доносился откуда-то сзади. Я обернулась и увидела, что все еще лежу на кровати, а махровый пояс халата по-прежнему туго затянут у меня на шее. Мое лицо было белым, как мел, а две девочки, сидевшие по бокам от меня, продолжали тянуть за концы пояса.
Девочка, сидевшая около моих ног, воскликнула:
– Хватит тянуть, целуйте!
Другая ответила:
– Фу…
Их голоса звучали приглушенно, смутно, словно на расстоянии в несколько миль.
Третья девочка, около моих ног, нацепила мои очки на свой самодовольно задранный нос. Взмахнув ресницами и кокетливо покачав головой, она произнесла:
– Все посмотрите на меня… Я жирная и уродливая дочурка тупой кинозвезды… Моя фотография была на обложке идиотского журнальчика «Пипл»…
И все три мисс Фифы фон Фифа захихикали.
Если вы позволите мне минутку самоуничижительного позора, я и вправду выглядела ужасно. Кожа на щеках припухла и стала рыхлой, как абрикосовое суфле. Глаза превратились в узкие щелочки и казались такими же остекленевшими, как глазированная поверхность не в меру карамелизированного крем-брюле. Хуже всего, что мои губы раскрылись, и язык почти вывалился изо рта, зеленый, как сырая устрица. Мое лицо, от лба до подбородка, приобрело разные оттенки от алебастрово-белого до светло-голубого. Отложенный экземпляр «Доводов рассудка» валялся на покрывале рядом с моей посиневшей рукой.
Я парила под потолком, наблюдая за происходящим внизу так же отрешенно, как моя мама шпионит за горничными через камеры видеонаблюдения и регулирует освещение посредством удаленных команд на ноутбуке, и не чувствовала ни тревоги, ни боли. Не ощущала вообще ничего. Внизу три девчонки развязали матерчатый пояс на моей шее. Одна просунула руку мне под голову и слегка откинула ее назад, а другая глубоко вздохнула и наклонилась ко мне. Ее губы накрыли мои посиневшие губы.
Да, я знаю, что такое предсмертное состояние, однако тогда меня больше всего волновала сохранность очков. Девочка, сидевшая около моих ног, так и не сняла с себя мои очки для чтения.
Она быстро проговорила:
– Дуй. Со всей силы.
Та девочка, что наклонилась ко мне… когда она начала вдувать воздух мне в рот, я как будто рухнула с потолка и приземлилась в собственное тело. Губы той девочки прижимались к моим губам, и я почувствовала, что опять нахожусь в своем теле, распростертом на кровати. Я закашлялась. Горло болело. Три девочки рассмеялись. Моя крошечная спальня, мои потрепанные экземпляры «Грозового перевала», «Нортенгерского аббатства» и «Ребекки» – все вокруг сверкало и искрилось. Тело было как будто наэлектризовано, оно звенело и трепетало, как в ту ночь, когда я ходила голой по снегу. Каждая клеточка тела наполнилась новой жизненной силой.
Одна из Шлю-Шлю Вандершлюхес, та, что вдувала воздух мне в рот, произнесла:
– Это называется «поцелуй жизни».
У нее изо рта пахло мятной жвачкой.
Вторая сказала:
– Это игра во французские поцелуи.
Третья спросила:
– Хочешь еще?
Я подняла дрожавшие руки, прикоснулась холодными пальцами к горлу, где махровый пояс все еще лежал поперек освобожденных артерий, наполнившихся новым пульсом, и слабо кивнула.
– Да…
Словно обращаясь к самому мистеру Рочестеру, я прошептала:
– О, боги, да. Эдвард, прошу тебя. Да.
XX
Мой папа сказал бы: «Если съемки проходят на улице, будьте готовы к дождю». Что означает: никогда не знаешь, что приготовила тебе судьба. Вот я пытаюсь заманить к себе в ад какую-то канадскую девочку, больную СПИДом, а уже в следующее мгновение вижу своего возлюбленного Горана в соблазнительном розовом комбинезоне вроде как с номером социального страхования, вышитом на груди. Даже не озаботившись снять гарнитуру с новенькой модной стрижки под пажа, я вскакиваю из-за стола и ныряю в толпу вновь прибывших, разгребая руками толщу упитанных, свежеумерших туристов, забрызганных собственной ядовитой омаровой рвотой. Уже через несколько секунд мои руки безнадежно запутываются в ремешках фотоаппаратов, шнурах от солнцезащитных очков и гирляндах из искусственных цветов. Я буквально тону в этих склизких миазмах дешевого кокосового молочка для загара и кричу:
– Горан!
Я задыхаюсь, барахтаясь в плотном потоке туристов, умерших от пищевого отравления, и кричу:
– Подожди, Горан! Стой!
Непривыкшая к туфлям на шпильках, запутавшись в проводе собственной гарнитуры, я спотыкаюсь и падаю прямо в бурлящую толпу.
Чья-то рука внезапно хватает меня за кофту. Рука в черном кожаном рукаве. Арчер спасает меня, вытаскивая из вялотекущего потока мертвых туристов, бредущих куда-то, как стадо коров.
Под пристальным взглядом Бабетты и Леонарда я объясняю:
– Мой парень… он только что был здесь.
Паттерсон помогает мне выпутаться из провода.
– Успокойся, – говорит Бабетта.
Она сообщает, что нужно просто подмазать демонов леденцами на палочках или шоколадными батончиками. Если Горан попал в ад недавно, его личное дело найдется легко. Бабетта уже тащит меня за руку в другую сторону, к выходу из кол-центра. Она ведет меня по коридорам, по каменным лестницам, мимо дверей и скелетов, мимо арочных ниш, обрамленных черной бахромой спящих летучих мышей, по высоченным мостам и по сырым и промозглым туннелям, но всегда оставаясь в пределах огромного улья штаб-квартиры загробного мира. Наконец мы подходим к какой-то заляпанной кровью стойке. Бабетта расталкивает локтями проклятые души, стоящие в очереди, вынимает из сумочки шоколадный батончик с арахисом «Абба-Заба» и протягивает его сидящему за столом демону, получеловеку-полусоколу с хвостом ящерицы, поглощенному разгадыванием кроссворда.