Чак Паланик – Проклятые (страница 32)
– Тебе выбирать…
Он кладет руку мне между лопаток и толкает меня вперед.
Я спотыкаюсь, врезаюсь прямо в толпу, хватаюсь за рукава шерстяных пальто, наступаю на коричневые ботинки, начищенные до зеркального блеска. Да, все присутствующие одеты практично, в самую что ни на есть подходящую для ада одежду: плотные укороченные пальто из темно-зеленой и серой шерсти, кожаные сапоги или ботинки на толстой подошве, твидовые кепки. Единственный неудачно подобранный аксессуар – повязки на рукавах. Красные повязки с черными свастиками.
Арчер бросает взгляд на оратора в центре толпы и шепчет мне на ухо:
– Знаешь, малышка… если уж ты не можешь нагрубить Гитлеру…
Он хочет, чтобы я затеяла скандал. Надрала кое-кому фашистскую задницу.
Я качаю головой. Нет. У меня горят щеки. Меня всю жизнь учили, что нельзя перебивать других. Я не могу. Мое лицо пылает, наверняка оно стало таким же красным, как прыщи Арчера. Как нарукавные повязки со свастикой.
– Ты чего? – шепчет он, кривя губы в ухмылке. Его кожа бугрится вокруг стального копья булавки, пронзающей его щеку. – Боишься, что
У меня в голове пробивается тоненький голосок: действительно, что со мной может случиться плохого? Я жила. Страдала. Я умерла – это худшая участь, которую только может представить любой смертный. Я мертва, и все-таки что-то во мне продолжает жить. Я вечная. К добру или к худу. Именно такие послушные хорошие девочки вроде меня позволяют всяким мерзавцам править миром: мисс Проституточкам О'Проститут, миллиардерам – лицемерным защитникам природы, фарисействующим борцам за мир, которые нюхают кокаин и дымят травкой, чем финансируют наркокартели и таким образом поддерживают массовые убийства и повергают в еще большую нищету и без того нищие банановые республики. Именно мой мелочный страх быть отвергнутой и способствует распространению зла. Моя трусость открывает возможность для зверских бесчинств. Уже по собственной воле я иду вперед. Арчеру больше не нужно подталкивать меня в спину. Я продираюсь сквозь рукава шерстяных пальто, распихиваю свастики локтями, пробиваю себе дорогу к центру толпы. С каждым шагом я все чаще наступаю на чужие ноги, вклиниваюсь в плотную массу проклятых душ и наконец прорываюсь в самое сердце толпы. Споткнувшись о первый ряд ног, я падаю и приземляюсь на четвереньки лицом прямо в рыхлую перхоть. Мой взгляд упирается в мыски двух отполированных черных ботинок. В их начищенной до зеркального блеска коже я вижу свое отражение крупным планом: толстая девочка в школьной кофте и твидовой юбке-шортах, на пухлом запястье – изящные часики, лицо пылает от смущения. Надо мной, заложив руки за спину, возвышается Адольф Гитлер. Раскачиваясь на каблуках, он смотрит на меня сверху вниз и смеется. Мои очки слетели и лежат, наполовину утопленные в чешуйках отмершей кожи. Без них мир выглядит искаженным. Людские лица сливаются в сплошную массу, зажавшую меня со всех сторон; лица смазаны и размыты. Запрокинув голову вверх, нависая надо мной чудовищным великаном, Гитлер направляет в горящее небо свои крошечные идиотские усики и буквально ревет от смеха.
Окружающая нас толпа тоже заходится хохотом, и я буквально тону в этом смехе. Они стоят так плотно, что Арчер с его ярко-синим ирокезом теряется где-то вдали, оттертый множеством мертвых тел.
Я поднимаюсь и отряхиваю одежду от липкой перхоти. Хочу вежливо попросить их замолчать, если можно. Шарю руками в слоях жирной перхоти, пытаясь на ощупь найти очки. Даже вслепую я прошу тишины, чтобы я могла поглумиться над их вождем, но толпа еще громче смеется в садистском экстазе, их размытые лица превращаются в сплошные рты, раззявленные в зубастом оскале.
Вероятно, это посттравматическая реакция на стресс, но я мысленно переношусь в тот день в швейцарской школе-интернате, когда три мисс Потаскушки Вандерпотаскуш по очереди душили меня до смерти, примеряли мои очки, корчили рожи, всячески надо мной смеялись и только потом возвращали к жизни. Кто-то хватает меня за локоть – огромная, грубая рука, холодная, как стол в покойницкой; мозолистые пальцы обхватывают мою руку, так же крепко, как повязка со свастикой, и рывком поднимают меня на ноги. Наверное, это прорыв подавленных воспоминаний о мерзких ласках маньяка из морга, о вони формальдегида и мужского одеколона, но я отшатываюсь, замахиваюсь и вкладываю в удар всю массу своего тринадцатилетнего тела. Мой кулак вырывается вперед по стремительной дуге и врезается во что-то твердое. Это… что-то… хрустит под ударом моих костяшек. Я снова падаю на мягкий ковер хлопьев перхоти, но на сей раз рядом со мной приземляется что-то еще, нечто тяжелое.
Смех толпы смолкает. Я все-таки выкапываю очки. Даже сквозь грязные линзы, облепленные чешуйками мертвой кожи, вижу Адольфа Гитлера, обмякшего рядом со мной. Он тихо стонет, один его глаз зажмурен, и вокруг этого глаза уже растекается темно-лиловый синяк.
Перстень с бриллиантом, который Арчер украл у распростертой на грязном полу, исходившей соплями проклятой души, запертой в клетке рядом с моим собственным мрачным узилищем, на моем пальце врезался Гитлеру прямо в лицо. Словно кастет весом в семьдесят пять карат, массивный бриллиант отправил его в нокаут. Мой кулак мелко дрожит. Запястье гудит, как камертон, и я трясу пальцами, чтобы восстановить чувствительность в руке.
Я слышу крик. Мужской голос. Арчер кричит из-за спин ошеломленных зрителей:
– Возьми сувенир!
Позднее он объяснит, что все агрессоры, победившие в битве, обязательно брали какой-нибудь материальный предмет от поверженного врага, чтобы присвоить себе его силу. Некоторые воины снимали скальпы и носили их на поясах. Другие отрезали у павших врагов носы, гениталии или уши. Арчер утверждает, что сувенир надо взять обязательно. Если хочешь забрать себе силу противника.
Я смотрю на Гитлера, распростертого около моих ног. Честно сказать, меня не прельщают его ботинки. Как и галстук или дурацкая повязка со свастикой. Ремень? Пистолет? Какая-нибудь нацистская цацка вроде жестяного орла или черепа? Нет, хороший вкус не позволяет выбрать в качестве сувенира слишком уж очевидную деталь костюма.
Да, может быть, я и бывшая хорошая-прехорошая девочка, которая без зазрения совести употребляет слова вроде «прельщать» или «зазрения совести» и не стесняется бить по лицу всяких фашистских тиранов, но я по-прежнему весьма придирчиво отношусь к выбору аксессуаров для своего скромного гардероба.
С дальнего края толпы доносится голос Арчера:
– Не мнись, как целка! Забери его чертовы усы!
Конечно! Усы! Единственный сувенир, заключающий в себе сущность этого маньяка. Его усы – крошечный скальп, который можно повесить на пояс, – символизируют все, без чего Гитлер перестанет быть Гитлером. Твердо упершись ему в шею каблуком мокасина, я наклоняюсь и хватаюсь за жесткую, как лобковые волосы, бахрому узеньких усиков над его верхней губой. Чувствую кожей его теплое, влажное дыхание. Пока я готовлюсь к решительному геркулесовому рывку, ресницы Гитлера вздрагивают, взгляд обжигает меня яростью. Упираясь ногой в его горло, я дергаю за усы изо всех сил – Гитлер истошно вопит.
Толпа подается на шаг назад.
Я снова падаю навзничь, размахиваю руками, однако крепко держу в кулаке свой трофей.
Адольф Гитлер зажимает лицо руками, у него из-под пальцев струится кровь; он что-то кричит, но голос кажется искаженным, задушенным, кровь заливает его рукав, свастика на повязке тонет в ярко-красном потоке.
У меня на ладони свернулись крошечные теплые усики, оторванные вместе с бледной и тонкой полоской кожи.
XXIX
Перстень с бриллиантом, объяснил мне Арчер, когда-то принадлежал Елизавете Батори, венгерской графине, которая умерла в 1614 году и с тех пор пребывает в аду, в своей мрачной клетке. Признанная красавица, графиня Батори однажды ударила молоденькую служанку, и у той пошла кровь. В тех местах, куда капельки крови случайно попали на кожу графини, ее вельможный эпидермис вроде как омолодился. На основе этих анекдотических данных Елизавета Батори изобрела новый ритуал ухода за кожей и незамедлительно наняла в услужение и обескровила около шестисот юных девиц, чтобы принимать регулярные ванны из их теплой крови. Нынче графиня выглядит просто ужасно: сидит вся в слюнях, в коматозном разочаровании и отрицании очевидного, не в силах избавиться от своего прежнего «я» кровожадной мисс Сучки фон Сучкинс.
С помощью перстня вампирши Елизаветы я смогла вырубить Адольфа Гитлера с одного удара. И теперь, вооружившись его собственными фашистскими усиками, отправила этого нацистского супермена в бессрочную ссылку. Конечно, когда человека