Cd Pong – PHNX: Эволюция холода (страница 5)
Это уже не просто интерес, а одержимость.
Она растёт, заполняет каждую щель, вытесняет всё остальное.
Закрываю глаза. Засыпаю.
И вижу феникса.
Глава 6. ЧЁРТОВ ПСИХ.
Я просыпаюсь с твёрдым намерением попросить Ваню меня прикрыть и сходить к фениксу.
Что я хочу ему сказать? О чём спросить? Зачем мне его вообще видеть?
Не знаю, и именно поэтому надо идти.
Быстро одеваюсь, собираю волосы в хвост, лезу под кровать. Там, в укромном углу за опорной балкой, я храню свои запасы. Провожу рукой по холодному металлу тайника, чувствуя ледяной укол. Открываю крышку: внутри аккуратно сложены припасы. Несколько банок тушёнки с потёртыми, местами вздувшимися этикетками; сушёное мясо в плотных, чуть липких от времени пакетах; несколько сухпайков с выцветшими маркировками. По мелочи – спички в герметичной упаковке, таблетки для очистки воды, моток крепкой верёвки. Всё, что удаётся найти на вылазках, у нас не отбирают. Нашёл – съел, не нашёл – обменял, и так по кругу.
Собираю всё это добро в рюкзак, ощущая каждый предмет: банки глухо стукаются, пакеты шуршат, верёвка тяжелит плечо. И тут раздаётся звонок, телефонный – резкий, механический треск, от которого дёргается веко.
Дааа… У меня есть телефон. Такой старый, даже древний. Проводной, механический. Когда земля покрылась ледяной коркой, все наши супертехнологии – пшик! – и приказали долго жить. А вот проверенная годами техника выжила. Вот и мой красный, потрёпанный, с пожелтевшей трубкой и облупившейся краской друг живее всех живых и весело трещит у меня на столе, будто смеётся над хаосом снаружи.
– Да?
– Вера, ты можешь зайти? – голос Климова пробивается сквозь треск линии, звучит напряжённо.
– Климов, а это не потерпит? У меня планы.
– У тебя сигнал? Если сигнал, то мне точно нужно с тобой поговорить перед вашим отбытием.
– Нет, не сигнал, – я вздыхаю, провожу ладонью по лицу, чувствуя сухость кожи. – Хорошо, я сейчас поднимусь.
Ну что, придётся отложить свою прогулку, вызванную одержимостью, и заглянуть на минус пятый этаж нашего муравейника.
Двери лифта приветливо распахнулись на нужном этаже, и в нос резко ударил запах – смесь гари, машинного масла и какой‑то жуткой вони, не хочу даже название ей придумывать. Запах въедается в одежду, остаётся с тобой надолго, будто метка этого места. Как они тут выживают?
Но вообще «научный» этаж мой один из любимых. Здесь всё иначе: стены покрыты сетью труб, из которых то и дело вырываются клубы пара; под потолком висят лампы с желтоватым светом, мерцающие в такт работе генераторов. В воздухе плавает лёгкий туман, сквозь который пробиваются отблески приборов – зелёные, красные, синие точки, будто звёзды в ночном небе. Холодный металлический блеск поверхностей контрастирует с тёплыми пятнами света. Где‑то тихо гудит оборудование, раздаются приглушённые голоса сотрудников.
И Климов, несмотря на моё ворчание, мой старый добрый приятель. Мы пришли с ним в ФУКТА в одно время: встречались в столовой, пересекались на собраниях, постепенно сдружились. К слову, если бы не он, не его помощь и поддержка, когда погибла Алина… Меня бы тут уже не было…
Отец Алины умер ещё до её рождения. Он был одним из ликвидаторов, и ему просто не повезло: оказался не там и не в то время. Феникс унёс его с собой. Возможно, это и к счастью. Потому что он люто ненавидел «этих тварей», как он называл фениксов. И узнай он, что наша доченька – одна из них… Ох, не знаю… Она бы прожила на несколько лет меньше.
А так… Так я подделывала анализы, учила её концентрации, помогала сбивать температуру… Но… И это не помогло.
Но я отвлеклась…
Я встряхнула головой, отгоняя воспоминания, и двинулась направо по длинному, ярко освещённому коридору. Лампы гудят тихо, почти незаметно, но этот звук оседает в сознании, как фоновый шум. Слева и справа от меня располагались преимущественно лаборатории – за стеклянными дверьми мелькают тени сотрудников, слышны приглушённые щелчки приборов, редкие переклики. В конце коридора находились несколько кабинетов. К одному из них и лежал мой путь.
– Климов, если ты позвал меня, чтобы рассказать очередную свою идиотскую теорию о спасении Земли, то я пошла, – заявила я с порога, скрестив руки на груди.
– Мои теории не идиотские, они все рабочие. Просто руководство их срезает. Но, Вера, сейчас это точно прорыв, – он говорит быстро, пальцы нервно перебирают листы с расчётами.
Я закатила глаза:
– О‑о‑о‑о… Я пошла…
– Нет, стой. Ты просто посмотри. Вера, Верунчик, ну пожалуйста, – он поднимает взгляд, и в нём – та самая щенячья мольба, против которой я никогда не умела устоять. Вот дано же некоторым это умение – умолять. Жаль, с руководством у него так не выходило; а то, гляди, уже бы оттаяла наша матушка‑земля…
– Ну, показывай, – сдаюсь я.
– Вот, смотри, – он оживляется, начинает тыкать пальцем в графики, разложенные на столе. Бумага чуть шелестит, чернила на пальцах оставляют тёмные следы.
***
– И поэтому мне нужен феникс. Желательно стабильный и постарше, чтобы был посильнее. И чтобы никто о нём не знал.
Закончил Климов свой рассказ, смотрит на меня в упор, ждёт ответа.
– А звезду с неба ты не хочешь? Где я тебе достану такого? У нас на днях младенец коллапсировал… А ты что, хочешь? Тащить его на край земли, через снегопад? Ты сам‑то давно выходил на улицу? Вот я уверена, ты первый превратишься в сосульку. И что это ещё за скважина?
– Вер, тебе уже всё рассказал. Расчёты не врут, это реальный шанс. А что до феникса… Я знаю, только ты и справишься.
– Климов, не дави на мою гордость – её нету. И на жалость не дави, – предостерегла его я, видя, что его брови вновь складываются домиком.
– Так давай ты ещё раз всё обдумаешь, проверишь… Нет, молчи, – не дала я ему меня прервать. – И когда ты мне докажешь, что твоя полярная вылазка имеет смысл, мы ещё раз поговорим. Но предупреждаю: объяснения должны быть убедительными, такими, чтобы даже Маруся поверила. И не надо кривиться, все члены моей группы будут сами решать, лезть в эту авантюру или нет.
– Только не Маруся, она же меня ненавидит.
– Это не так. Ты просто не умеешь подкатывать к молоденьким сотрудницам. Всё? Я могу идти?
– Вер, ну ты пока приглядывай там взрослого феникса? Сама же знаешь… Их днём с огнём не найдёшь сейчас.
Я кивнула, развернулась на каблуках и пошла обратно к лифту.
Лишь подошвы тихо стучали по холодному металлическому полу, эхом отдаваясь в пустом коридоре.
***
У дверей своего кабинета столкнулась с хмурым Иваном. От него слегка пахнет перегаром и ментоловыми леденцами – пытается заглушить запах.
– Ну? Что у нас плохого? – поинтересовалась я.
– Ничего, просто вчера перебрал. А ты чего такая хмурая? У тебя же вчера вечер обещал быть томным?
– Ай, – отмахнулась я. – У Климова была, опять идеи, теории… Вань! Прикроешь меня сегодня? Я бы пошарила по городу, а то запасы шоколада иссякают.
Я заискивающе улыбнулась другу. Он внимательно смотрит на меня, прищуривается, потом кивает:
– Без проблем, босс. Прикроем. Ну только ты это, не как в прошлый раз. До комендантского часа вернись.
Я ему отсалютовала:
– Есть, будет исполнено. Спасибо, Вань. Не могу я тут больше. Надо проветриться.
– Иди. Всё возьмём на себя.
– Спасибо, ты лучший.
***
И вот я опять стою перед замёрзшей дверью.
Феникс внутри. Я знаю. Я чувствую.
Улавливаю его силу – незримую, но ощутимую, как давление в ушах перед грозой.
Дверь покрыта инеем, узоры на поверхности напоминают замёрзшие вены. Прикладываю ладонь и тут же холод пробирается сквозь перчатку, обжигает кожу, заставляет пальцы неметь. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущениях, и дверь с легким шипением оттаивает.
Вдох, медленный выдох.
Захожу.
Он не поворачивает ко мне головы. Только пальцы, перебирающие какую‑то верёвку, на миг замирают, но тут же продолжают свою работу, будто и не прерывались. В помещении холодно, но от него исходит ощутимый жар, как от раскалённой печи. Воздух дрожит вокруг его фигуры.
– Эммм… Привет? – голос звучит тише, чем хотелось бы.
Я делаю несколько шагов вперёд, стараясь не шуметь. Пол под ногами чуть поскрипывает, протестуя против моего вторжения.
– Можно мне зайти?