Cd Pong – PHNX: Эволюция холода (страница 2)
Вспышка! И дом исчезает, превращаясь в пепел, на его месте зияет раскалённая яма в промерзлом грунте.
Взрыв! И воздух наполняется запахом гари, который держится днями, проникает в ткань, в волосы, в воспоминания.
Всё, что непонятно, надо уничтожить.
Так всегда поступает человек.
Была разработана специальная сыворотка. Холодный укол в вену – и всё. Ген уничтожен. Носитель… тоже. Клетки не выдерживали перестройки: тело быстро остывало, будто изнутри выкачивали жизнь. После введения препарата «феникс» угасал за дни, иногда за часы. Кожа бледнела, дыхание становилось поверхностным, глаза теряли тот самый, пугающий, огненный блеск. Процедура стала отработанной: анализ крови, наблюдение, ликвидация. Общество успокоилось. ФУКТА справлялись со своими обязанностями.
Но по мере того как Земля превращалась в ледяную пустыню, количество тепловиков и, что самое страшное, фениксов стало расти. Мороз сковывал города. Ветер выл в разбитых окнах, гнал ледяную крошку, которая резала лицо, забивалась в щели одежды. Взрывы участились.
Контроль ужесточили:
Скрининг новорождённых стал обязательным. Крошечные пятки прокалывали иглой, собирали капли крови; учёт сделали пожизненным; за укрывательство карали жёстко – семьи исчезали за одну ночь, оставляя после себя лишь промёрзшие следы на снегу.
А когда планета окончательно превратилась в шарик мороженого, когда даже подземные города дрожали от вечной мерзлоты, когда дыхание оседало инеем на воротнике, а вода в кружке покрывалась коркой льда за минуту, кто‑то из учёных предложил:
– Использовать фениксов для обогрева.
Так появились тепловые фермы.
Их строили в самых холодных зонах. Там, где системы отопления трещали от напряжения, где конденсат на стенах мгновенно превращался в ледяные наросты, а люди замерзали во сне, не успевая сделать последний выдох.
В этих комплексах фениксов, чаще всего детей, подключали к энергоконтурам. Холодные металлические зажимы впивались в запястья, провода тянулись к приборам, считывающим температуру тела. Их тела, переполненные пламенем, становились живыми реакторами. Они отдавали тепло постепенно, мучительно, необратимо.
Они расставались со своей огненной сутью, а заодно и с жизнью, в угоду власть имущим.
Официально их называли «источниками альтернативной энергии».
В документах – «объектами терморегуляции».
В народе – «свечами».
Потому что они горели.
И гасли.
Один за другим.
Глава 3. Призрак .
Раз уж я проснулась… а я точно знала, что больше сегодня не усну, поехала в управление.
Далеко ехать не надо: четырнадцать этажей на лифте вверх. ФУКТА располагалось под землёй, как и жилые этажи для сотрудников. Лифт двигался плавно, без скрипа, лишь едва уловимо гудели механизмы где‑то за обшивкой. Я смотрела в отполированную стену кабины, в ней дрожало моё размытое отражение, словно призрак, не решающийся проявиться до конца.
Глаза уставшие, а взгляд пустой, словно выжженный изнутри. Я знала это лицо. Видела его каждый день. Но всё равно, каждый раз казалось, что передо мной чужая женщина.
Но я давно уже убийца. Преимущественно детей.
Так я больше не могу оправдывать себя сейчас.
Моя Алина вряд ли смогла бы испепелить целый квартал. Но от школы бы точно не осталось ни кирпичика. Чем старше феникс – тем он сильнее. Я понимала, что мои действия были оправданы. Но с каждым годом жить с этим пониманием становилось всё сложнее.
Особенно в последние годы, когда мы превратили бедолаг в батарейки.
А между тем они идеально приспособлены к выживанию в суровой среде, царящей на поверхности. Фениксы не мёрзнут. Они могут топить лёд, могут создавать огонь для обогрева, могут жить в постоянном коконе из снега, в который превратился наш мир. Их тела – живые реакторы, способные поддерживать жизнь там, где техника сдаётся.
А мы… Мы держимся за прошлое.
Уничтожаем детей.
А что дальше?
Что случится, когда не будет рождаться никого, кроме «фениксов»?
Что тогда?
А всё просто. Тогда‑то мы и вымрем, наконец. И планета вздохнёт с облегчением.
Наконец.
Лифт тихо пикнул, двери разошлись. Я поднялась на минус третий этаж. Тут располагались оперативные группы, за каждой закреплён ряд кабинетов и комната отдыха. Ещё были тренировочные залы и столовая. Для всего персонала на отдельном минус седьмом этаже, а для нас, оперативников, поблизости. «Для большей эффективности. Чтобы быстрее реагировать на сигнал», – так гласил регламент.
Я усмехнулась своим мыслям. «Какой же бред».
Воздух здесь всегда один и тот же – прохладный, стерильный, с лёгким привкусом металла, будто дышишь через провода. Его гонят фильтры, чистят, обеззараживают, но никак не могут избавиться от этого отголоска искусственности.
В коридорах – ни души. Только эхо шагов, отдающееся в стенах, кажется кто-то идёт следом, но стоит остановиться, то понимаешь это только обман сознания. Освещение дежурное: тусклые полосы под потолком, мерцающие чуть ниже порога раздражения. Достаточно, чтобы видеть путь. Недостаточно, чтобы чувствовать себя живым.
Камеры в углах неподвижны, но я знаю —они смотрят. Следят. Фиксируют время, маршрут, температуру тела. У тепловиков – отдельный алгоритм.
Прохожу мимо стеклянных стен тренировочного зала. Внутри – манекены, обугленные до черноты, с оплавленными контурами. «Цели для отработки нейтрализации», – написано на табличке. Я отворачиваюсь.
Я иду к кабинету.
Дверь открывается по отпечатку.
Внутри – стол, экран, чашка с остывшим чаем. Он уже был холодным, когда я его оставила. Но я всё равно беру в ладони. Прогреваю. На несколько десятков градусов. Достаточно, чтобы вспомнить, каково это – держать что-то тёплое.
И на миг становится не так тяжело.
Пока не вспоминаешь, зачем ты здесь.
Сажусь.
Открываю папку с личным делом Алиночки, всегда лежащую в ящике стола. Как напоминание, как неопровержимое доказательство моих преступлений.
Её фото… улыбка, косички, глаза, ещё не ставшие прожекторами. Провожу пальцем по бумаге. Она холодная. Как всё здесь.
Как я сама.
Включаю компьютер. Экран вспыхнул холодным голубым светом, рассекая полумрак комнаты. Застучала клавишами, стала изучать сводки. Тишина монитора, тусклые строки текста, сухие цифры и метки на карте.
В моём районе сегодня тихо. Никаких сигналов. Это хорошо. Значит, сегодня я не отберу очередную жизнь.
Члены команды стали подтягиваться ближе к восьми утра. Такие же хмурые, как и я, в глазах усталость, на лицах следы бессонных ночей. Но, узнав про день тишины, заметно расслабляются: кто‑то шумно выдохнул, кто‑то улыбнулся уголком рта, а кто‑то просто опустил плечи, словно сбросил невидимый груз. Обстановка давила не только на меня.
Нет! Есть, конечно, в управлении фанатики – те, кто верит в «чистоту миссии» безоговорочно, и таких не мало, на много больше чем хотелось бы…
Но в моей группе их нет.
Иван, мой заместитель и лучший друг, вошёл без стука. Здоровенный мужик, тоже тепловик, старше меня годами и со взглядами, схожими с моими. В крупных руках он держит миниатюрную чашку. С отвратительным кофе. После того как мир рухнул, мы питаемся всякой дрянью. Кофе, естественно, не растёт, но остались запасы – и вот эти запасы растягивают о‑о‑о‑очень надолго. Так что это не кофе, а мутная горячая вода с лёгким запахом жжёного зерна. Но мы выпендриваемся и зовём это громким именем – КОФЕ.
– Что? Опять не спала сегодня? Кошмары? – его голос густой, низкий, согревал сам по себе.
– Это так заметно? – я даже не поднимаю глаз от экрана.
– Угу, заметно. Ты и так ходишь с кислой миной, а в такие дни – особенно.
– Ну извини, придётся потерпеть.
Я ещё собиралась что‑то съязвить, как на пороге возник Федот. (Господи, ну отчего же такое идиотское имя? И до чего же сам человек – идиот, один из тех самых фанатиков.)
– Веееераааа Дмииииитриевна, – протянул он с преувеличенной вежливостью, – добрейшего вам времени суток. А у меня тут свежая сводка. Кажется, опять наш призрак появился. Не желаете ли взглянуть?