Catherine Dark – Хроники Лаэриса: Вестник шторма (страница 13)

И мы поплыли дальше, среди древних теней, отзвуков прошлого и затонувших песен.

– Красота! – Улыбаюсь я, подныривая к заросшей водорослями колонне, – Элейрин был как шкатулка с драгоценностями: башни, мосты, галереи, садовые лабиринты. Все сверкало, пело и жило. Помню, однажды мы с друзьями устроили гонки на зачарованных креслах. Мы чинили полозья заклинаниями и мчались по набережной наперегонки.

Я крутанулся в воде, вспоминая это веселье. Затем подплыл к той самой статуе, что сейчас с трудом напоминает форму человека из-за облепивших ее водорослей.

– Я врезался в статую Верховного Чародея и разнес ему мраморный нос. Родители потом выплачивали штраф, а меня на совете заставили читать “Трактат о достоинстве и ответственности юного мага». Полтора часа, вслух, стоя перед всей Академией. Тоска смертная! Но знаешь, спустя неделю я опять катался!

Лираэль молчит. Плывет рядом, рассеянно касаясь рукой камней, обросших илом и кораллом. Что-то тихо бормочет себе под нос.

– Остались даже тропинки среди водорослей, будто следы давно забытого времени. – Услышал я, и усмехнулся.

– Еще бы. По этим тропинкам я однажды удирал от мистрис Гвиллы, хранительницы библиотеки, потому что я пририсовал к портрету ее мужа усы и дурацкую шляпу с пером. Да, да, представляешь? А главное заставил портрет мяукать, как обиженный кот. Старик, к слову, был одним из преподавателей Академии и просто терпеть меня не мог. Он придирался ко всему, даже к заклинанию от эфирных мошек. Ну, я и отомстил. Великая магия? Не уверен. А вот весело – о, да!

Она вдруг остановилась, прислушиваясь к эху, затерянному в руинах.

– Представляю, как тут кипела жизнь. А ты, Друг, наверное, был таким… чуть игривым, чуть задиристым. – Медленно произнесла она. Не глядя на нее, я мысленно улыбнулся.

– «Чуть»? Лираэль, я был самой настоящей занозой этого города! Меня знали все: старые торговцы, уличные музыканты, стража у ворот… То я розыгрыш устрою, то кого-то вытащу из неприятностей. И, между прочим, учился лучше всех в классе Иллюзий!. А как выпустился – стал одним из сильнейших магов Элейрина!

Лираэль подняла взгляд вверх, на слабое дрожание света зажигающихся фонарей Селемариса, отражающихся на водной глади. Глаза ее чуть потеплели.

– Это красиво. Даже если все вокруг в руинах, в этом есть что-то живое.

Я вздохнул эфиром. Медленный, прозрачный выдох, которого все равно никто бы не заметил.

– Знаешь, – начал я тише, без привычного бульканья, словно сквозь толщу веков, – в этом городе люди всегда смеялись, танцевали, спорили, ругались, но никогда не сдавались. Даже когда первые трещины поползли по дну моря. Даже когда вода подступала к дверям. Я помню тот день. Помню цвет неба, помню, как воздух пах солью, и как дрожала земля.

Она замедлилась, подол ее платья зацепился за водоросли. Мне показалось, что она все-таки меня слышит. Я встрепенулся, отгоняя самое дурное воспоминание моего бытия.

– Вон тот купол, видишь? – Я указал щупальцем на полуразвалившийся павильон, скрытый водорослями. – Я тогда был зеленым, никчемным учеником, но когда случилось землетрясение, весь этот купол держался на моих руках. Пятнадцать магов упали без сил, а я стоял, потому что если бы отпустил – все бы рухнуло намного раньше, чем в тот паршивый день.

Лираэль всмотрелась в водоросли.

– Такие красивые здания. Наверное, было страшно, когда все рушилось, – выдохнула она водой.

– А ты бы видела их до того! – Я подался ближе, вспоминая. – Ночи, залитые огнями, воздух, звенящий от магии, как тетива натянутого лука. Я учил магии мальчишек и девчонок, а они не могли даже камешек поднять заклинанием. Я говорил им: «Получится, ты только захотеть должен».

Я замолк, эфир задрожал вокруг меня.

– Я ведь не всегда был этим… комком булькающего смеха. Я был сильным и страшным, когда надо, а мог и вылечить больного, и защитить слабого. – Я сжал эфемерные щупальца, комично и беспомощно. – Знаешь, я отдал бы все, чтобы снова увидеть этот город живым. Только вот, оживить мертвое не по силам даже самой сильной магии.

Она, конечно, меня не слышит. Но на лице ее появляется что-то новое. Понимание? Старая, знакомая боль и, возможно, сочувствие. Я снова набрался воздуха, или что там у призраков вместо него.

– Единственное, о чем я жалею, это то, что в тот день выбрал бороться с цунами, а не эвакуировать людей через портал. Рука дрогнула, и я нарушил баланс заклинания и разорвал тонкую материю между мирами. Из-за меня Элейрин погиб. – Серьезнее, чем хотел, сказал я.

Лираэль смотрит вдаль. Молчит, а мне кажется, что понимает.

***

Я увлекся рассказами. Такое со мной редко случается, но, знаешь ли, не каждый день рядом с тобой оказывается живая душа, которая умеет восхищаться тем, что давно покрыто илом. Лираэль, конечно, меня не слышит, как всегда, но, будто чувствует подсознательно. А я, с удовольствием, болтаю без умолку, делясь воспоминаниями.

Вдруг она застыла, замедлилась, повела рукой по темнеющей мозаике стены, на которой почти стерся узор. Я почувствовал, как в воде что-то изменилось. Она напряглась, губы чуть разжались.

– Нет, этого не может быть. – Ее голос дрогнул.

Я нырнул ближе, и сердце, которого у меня уже давно нет, снова попыталось взорваться от тревоги. Сперва ничего необычного: обломки, каких тут множество, обшарпанные потрескавшиеся стены. Море следов трагедии, как память, не до конца стертая тряпкой. Но Лираэль подплыла ближе, рукой коснулась покосившейся балки.

– Это же… – прошептала она, и замолчала на полуслове.

Вдруг замерла, присмотрелась, губы дрогнули. Она несмело провела дрожащими пальцами по резному узору на оконной раме, всплыла чуть выше, и снова замерла у порога, которого давно не существует.

– Это же мой дом. – Выдохнула она. – Он… здесь?

Я застыл. Дом, подводный, полурассыпавшийся, наполовину в иле, лежащий на боку, но все еще несущий очертания тепла. Только сейчас я понял, почему мне все здесь показалось таким знакомым. И теперь – удар, вспышка: я знал этот дом, я знал их. Я наблюдал за ними еще до появления Лираэль. Когда-то в этом доме жили театральные декораторы Невариен. Это были талантливые художники, смеющиеся, одаренные, полные света люди: Мириэль, мама Лираэль, вечно с чернилами на пальцах, и отец, Теарин, с вечной папкой эскизов и неизменным запахом мандариновой настойки.

– Лираэль, – прошептал я, хоть она меня и не слышит, – я тоже помню.

Я помню, как шестнадцать лет назад обвал унес ее дом. Я помню, как совсем маленькая, она осталась одна. При жизни ее мать обожала развешивать фонарики по окнам, а отец устраивал в мастерской невероятные декорации, чтобы украсить сцену Театрона Лунного Серпа для каждого спектакля. Я наблюдал за ними, и в день обвала тоже наблюдал, но, как всегда, не смог ничего сделать.

– Я помню как я здесь играла. Там был мой сундук с куклами. – Завороженно шепнула она дрожащим голосом. Теперь она снова здесь. Взрослая, с сердцем, полным злости и боли, с этой вечной упрямой искоркой в глазах, и касается стен, которых, казалось бы, уже не должно было остаться. Я подплыл ближе. Она провела ладонью по камню.

Я не выдержал и добавил: “Твоя мать всегда шила им платьица из кусочков театральных тканей, а твой отец собирал тебе крошечные декорации. Ты говорила, что однажды поставишь самый красивый спектакль.”

Лираэль закрыла глаза. Уверен, не будь мы под водой, сейчас я увидел бы на ее щеках дорожки от слез. Девушка медленно пробралась сквозь остатки дверного проема, пальцами скользя по растрескавшемуся камню. Я плыву следом.

И вдруг она замерла: в расщелине между плитами что-то зацепилось – крошечный обросший водорослями предмет. Я подплыл ближе и узнал его: тонкий детский браслет, покрытый ржавчиной и темной зеленью. Эмблема все еще различима: маяк, а вокруг вздымающийся шторм. Тонкая линия разделяет его надвое: половина рисунка потеряна. Но я помню и вторую, на которой был нарисован корабль, борющийся с штормовыми волнами. Я помню, как маленькая Лираэль когда-то отдала вторую половинку мальчику с грустными глазами – своему другу детства.

Лираэль осторожно сняла водоросли, коснулась эмблемы, стирая с нее ржавчину и ил, и прошептала: “Я думала, он пропал.”

Ее пальцы дрогнули.

– Папа и мама вместе сделали его для меня, а я решила разделить его пополам и отдать вторую половинку мальчику, с которым дружила, чтобы он не грустил. Наверное, Дарен погиб тогда в обвале, ведь после я так и не смогла его найти. Лучше бы он жил счастливо, клеймя меня как все. – Она чуть усмехнулась, скривившись от одновременно счастливых и грустных воспоминаний. Уверен, это лицо человека, который плачет, но слез в воде не видно. – А ведь в тот день я оставила браслет дома, чтобы не потерять, и, несмотря на запрет родителей, побежала на опушку Арагового леса собирать ягоды вьющегося шипоцвета. – Она прижала браслет к груди, закрыла глаза. – Мне казалось, все пропало. Но он все еще здесь, и каким-то чудом Безмолвной, цел.

Я закрутил щупальца так, будто сжимаю кулаки, а она вдруг подплыла к стене, которая сейчас была на месте пола, потому что дом лежит на боку, и стерла ил. Под ним обнаружились остатки детского рисунка, где принцесса играет на сцене, а ей все аплодируют. Лираэль горько хихикнула.