Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 84)
Закончив читать, Ада не смогла сдержать улыбки. «Молодец Франческа, – подумала она. – Точна, дотошна и боевита – вполне заслуживает отличной оценки. Уж во всяком случае мифы она прочла внимательно. Я вот в кембриджском докладе тоже говорила о спуске Энея в Аид, но совершенно не обратила внимания на присутствие рядом с Дидоной Кениды. А ведь это наверняка помогло бы мне развить мысль о молчании женщин».
Она уже собиралась сунуть листок обратно в папку, как услышала стук в дверь. Это была Лукреция.
– Мама спрашивает, не нужно ли тебе чего. Как Армеллина?
– Так же. Сейчас как раз уснула.
– А ты все работаешь? Не устала?
– Как раз закончила читать одну забавную вещичку. Мои студентки иногда такое придумывают…
– Например?
– Официальный протест против некоторых мифов: справедливо ли, что женщина, превратившись в мужчину и прожив мужчиной всю жизнь, после смерти снова должна вернуть себе женский облик? А отчасти даже и птичий?
– Ну, это же все выдумки, – без особого интереса заметила Лукреция. – Кого волнует, справедливы они или нет?
– Танкреди бы это вряд ли понравилось. – Голос Армеллины, которая, видимо, уже несколько минут как проснулась и теперь внимательно слушала разговор, застал обеих врасплох. – И мне, кстати, тоже не нравится.
5
После обеда зашел адвокат Лунетте с хорошими новостями: Джакомо Досси и доктору Креспи больше нет нужды искать прошлые завещания – нотариус Олдани, с которым он проконсультировался, сообщил, что у него хранятся четыре варианта, самый старый из которых датирован 1960 годом, и во всех указаны более-менее идентичные условия, различие лишь в незначительных деталях. Все оформлено по закону, и он готов предоставить архивные копии, а при необходимости – дать показания и предъявить оригиналы. Относительно же последнего завещания нотариус уточнил, что подписал его вовсе не умирающий старик на больничной койке, в ясности ума которого могли бы возникнуть сомнения: прошлой весной доктор Бертран сам пришел к нему в контору в сопровождении двух свидетелей. Он много шутил с секретаршей, предлагал присутствующим сигары, говорил о футболе, даже рассказал анекдот о кандидате в мэры на ближайших выборах. В конторе его визит запомнили все, отчасти еще и потому, что благодаря привычке каждые три-четыре года составлять новое завещание доктор давно стал объектом добродушных усмешек сотрудников.
Ада и Лауретта восприняли эту новость с облегчением. Но росло беспокойство о состоянии Армеллины, которая по-прежнему не подавала никаких признаков выздоровления. Скорее наоборот – перед ужином, осмотрев больную, доктор Креспи был вынужден констатировать внезапное обострение: пульс замедлился, давление упало, температура, несмотря на парацетамол и ледяные компрессы, так и не опустилась, и пациентка, как ни старалась, не могла проглотить ничего твердого. Но она хотя бы была в сознании: когда муж Лауретты вполголоса поинтересовался у доктора, не стоит ли отвезти ее в больницу, Армеллина наотрез отказалась.
– Потерпите еще немного, – проворчала она. – Недолго мне осталось доставлять вам неприятности. Но умереть я хочу в своей постели.
– Она права, – грустно сказал Креспи Аде, проводившей его до ворот. – Сейчас они не так уж много смогут сделать, разве что капельницу поставят. А держать ее в коридоре или в переполненной палате с тучей незнакомых людей – совершенно бессмысленно, да и мучительно. И главное, чего ради? Продлить ей жизнь на пару недель, максимум на месяц? Оно того стоит?
– Давай сегодня я подежурю? – предложила Лауретта после ужина. – Ты же вчера глаз не сомкнула.
Но Ада отказалась. Она нашла в библиотеке дяди Тана какой-то детективный роман, погасила свет, оставив только крохотный ночник на тумбочке, и уселась в кресло, завернувшись в клетчатый плед, но на чтении сосредоточиться так и не смогла. Ей вспомнился «правильный» пример метаморфозы, упомянутой ее студенткой в «Протесте»: Филемон и Бавкида, просившие у Зевса возможности умереть вместе и превращенные в два сплетенных ветвями дерева, дуб и липу.
«А ведь она тоже решила уйти вслед за ним, – думала Ада, глядя на бледное лицо погруженной в глубокий сон Армеллины. – Без Танкреди причин жить у нее больше нет. Интересно, кто из них станет дубом, а кто липой?»
Должно быть, с этими мыслями Ада и заснула, потому что голос экономки разбудил ее.
– Она была храброй девочкой, моя милая Линда, – бормотала Армеллина монотонно, будто самой себе. – Ужасно боялась крови, но научилась с этим бороться. Когда я появилась в доме сора Гаддо, бедняжка еще не оправилась после смерти матери. Десятилетняя крошка, Линда помогала ей с родами. Повитуха тогда явилась слишком поздно и нашла только покойницу в целом озере крови да девочку в насквозь мокрой сорочке. А братец ее сбежал и спрятался на чердаке, как всегда делал. Трус! Трус!
– Что ты такое говоришь? – вмешалась Ада, не веря своим ушам: она помнила записи в бабушкином дневнике, но обвинения экономки поразили ее в самое сердце. – Он ведь тоже был ребенком! И тоже боялся! А потом стал прекрасным доктором, очень храбрым, и ты не можешь этого отрицать.
– Он был трусом и эгоистом. Только о себе и думал. Всегда только о себе, – продолжала Армеллина, словно не слыша.
«У нее, похоже, совсем разум помутился, – подумала Ада. – Чтобы так ругать своего кумира? И
– Даже о сестре не заботился, – продолжала больная чуть громче, то ли пытаясь привлечь внимание Ады, то ли беседуя с одной ей видимым собеседником. – Был маменькиным любимчиком, маленьким барчуком, а на Линду всегда смотрел свысока, считал не более чем служанкой – даже потом, когда им нанимали тех бестолковых гувернанток, еще до моего появления. Уходил наверх играть с приятелями в разные жестокие мальчишеские игры, а после заставлял ее убираться и приводить в порядок одежду. Танкреди был ужасно тщеславным, очень заботился о своей внешности, хотел выглядеть богачом, этаким элегантным юным синьором. До последней минуты старался быть элегантным.
– Ну, можно и так сказать, – заметила Ада, немного расстроенная столь неприглядным описанием дяди, хотя ей уже стало ясно, что Армеллина бредит.
– Как же все восхищались, когда он лежал в гробу в этих своих кружевах и белом шелковом венчике с вуалью… Выглядел совсем как восковая статуя, а люди вокруг опустились на колени и молились, не в силах сдержать слезы.
«Венчик? Кружева? Молящиеся на коленях? – подумала Ада, вспомнив дядю Тана на смертном одре в идеально выглаженном смокинге и с веточкой земляничного дерева в руках вместо четок. – У бедняжки в голове совсем все перепуталось: прошлое и настоящее, реальность и выдумка, может, даже сцены из какого-нибудь спектакля или романа, а то и картинки
Она поднялась и коснулась лба Армеллины – раскаленный. Потом, поддержав под голову, дала ей попить воды через трубочку и сделала полуночный укол.
– А теперь поспи. Постарайся ни о чем не думать, просто спать. Завтра доскажешь мне остальное.
– Нет, выслушай меня сейчас. Завтра… может, завтра меня уже здесь не будет.
Что тут возразишь?
– Ладно, но только успокойся. Все давно прошло, кончилось, и дядя Танкреди покоится с миром.
– Ох уж и красавчиком был наш Танкреди! Вылитая девушка, лицо такое нежное, усы ведь еще не пробивались. Их с Линдой и не отличишь, кабы не волосы. Какие чудесные кудри были у моей крошки! Жаль только, пришлось их отрезать. Я сама это сделала и передала сору Гаддо, как он приехал, чтобы он ее никогда не забывал.
Линда никогда не винила отца – возможно, тогда она еще не понимала, что именно он как муж был виновен во всех бедствиях жены. Четырнадцать беременностей закончились кровью до и после ее рождения! Трижды эта крошка, в ужасе корчившаяся у запертой двери, слышала крики роженицы, видела перепачканные алым простыни и бледную, не встающую с постели мать, которая не в силах была даже ответить на поцелуи!
Когда я появилась в доме Бертранов, тетка Малинверни сразу предупредила: осторожнее с ножами в кухне, девочка не выносит малейшего вида крови, даже царапины, сразу бьется в судорогах.
Со временем эта мания у нее прошла: если Танкреди во время игры разбивал локоть или колено, а такое бывало частенько, Линда всегда с готовностью приходила на помощь – целовала, накладывала мазь, бинтовала. Уже тогда стало ясно, что быть доктором – ее призвание. Мне казалось, она совсем исцелилась. Но в двенадцать у нее впервые пришли регулы, и кошмары вернулись. Я ведь не предупредила, что ее ждет, думала, рановато. Она потом долго сердилась на меня: испугалась, что с ней случилось то же, что с матерью, что она умирает. Пришлось звать тетку, чтобы успокоить девочку и подтвердить мои объяснения.
«И что, теперь так всегда будет? Каждый месяц? Всю жизнь?» – спросила нас Линда. Танкреди только расхохотался, чувствуя собственное превосходство от принадлежности к мужскому полу, свободному от этих страданий и этой грязи. Сор Гаддо записал его в гимназию, но школа ему не нравилась: он предпочитал играть на улице. Приходилось запирать его на ключ, чтобы заставить учиться. А Линда, сидя в углу комнаты со своими куклами, все слушала, потом тайком рылась в его тетрадях и книгах – и училась. Когда мы оставались одни, она просила меня ее экзаменовать. Латынь и греческий вызубрила лучше любого лицеиста, хотя никто в доме об этом и не подозревал.