Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 85)

Отец всегда был где-то далеко, всегда в разъездах, а возвращаясь, почти не узнавал детей, так они успевали вырасти. Вечно упрекал Танкреди за плохие оценки, ругался, что, хотя близнецы все каникулы проводили на пляже с дядей и тетей Малинверни, мальчик так и не научился плавать, обзывал трусом.

«Брал бы пример с сестры!» – кричал он. Я пыталась вступаться: «Он очень скучает по отцу, вы должны чаще быть рядом».

А вот Линдой сор Гаддо гордился, и вполне справедливо, рассказывал ей обо всем, как взрослой: о работе, о странах, которые посетил, о своих планах. Она слушала, запоминала, иногда даже давала какой-нибудь разумный совет. И это девчонка тринадцати лет от роду! «Жаль, что ты не унаследуешь моего дела», – говорил ей отец. А она все: «Вот увидишь, Танкреди подрастет и станет более серьезным, более ответственным. Потерпи, он же еще совсем ребенок».

Но времени потерпеть у них не было. Бедные дети… Бедный отец… И бедная Армеллина. На мои плечи рухнула огромная ответственность. И я сделала все, что могла, для моей Линды.

Армеллина заплакала. Слезы стекали по вискам за уши, скрываясь в седых волосах. Расстроенная Ада взяла экономку за руку:

– Это не твоя вина. Ее нельзя было спасти. Не кори себя, против судьбы мы бессильны.

Как же странно работает человеческий мозг, думала она: забыть о недавнем трауре, страхе, что тело дяди Тана достанут из могилы и разложат на мраморном столе патологоанатома, а вместо этого снова переживать несчастье, случившееся семьдесят лет назад… Ада была уверена, что отец, дедушка Гаддо, после душераздирающих страданий первых дней вскоре привык думать о погибшей дочери с чувством спокойной грусти. Что в глубине души так думал и переживший ее на столько лет брат-близнец. Ада была уверена, что для дяди Клоринда быстро стала нежно любимой тенью, а не кровоточащей раной, вконец измучившей несчастную Армеллину.

6

Экономка прожила еще двенадцать дней, так и не придя в сознание. Кузины дежурили у ее постели по очереди, ни на минуту не оставляя без присмотра. Но никому, даже Лауретте, Ада так и не рассказала, что говорила в бреду Армеллина о своем любимом Танкреди, о суровых замечаниях в адрес его характера, о беспощадном описании привычек, обвинениях в эгоизме и, главное, о том, что Армеллина, оказывается, всегда отдавала предпочтение его сестре.

А за стенами комнаты, где время, казалось, остановилось, смерзлось в глыбу льда вокруг кровати старухи, которая хотела, но никак не могла умереть, по-прежнему текла жизнь с ее банальной рутиной, с ее неожиданностями и сюрпризами.

По возвращении из поездки в Манчестер позвонила Джиневра:

– Тетя Адита, представляешь, по тому адресу действительно есть небольшой домик – ну, знаешь, типично английский, с небольшим садом, слегка заброшенным. На двери висит табличка «Дарлинг». Мы позвонили. Открыла пожилая женщина в платье совершенно безумных цветов. Говорит, живет там уже тридцать лет и никогда не слышала о семействе Йодиче.

– Наверное, телефонная компания дала вам неправильный адрес.

– Мы сначала тоже так подумали. Но Бренда показала ей номер телефона, и он принадлежит именно ей, синьоре Дарлинг, так что на станции были правы. «Но мы же звонили много раз, в самое разное время, почему же никто не отвечал?» – спросили мы. «Я живу одна и стала слегка глуховата, когда поднимаюсь наверх, ничего не слышу. А зачем я вам понадобилась?»

Пришлось отговориться, что нам в колледже дали задание сделать интервью с первыми жителями этого квартала. Что за игры у твоей подруги, тетя Адита? Она ведь никогда не числилась в Королевском колледже и дала тебе чужой номер телефона, просто из головы выдумала.

«А ведь я у нее этот номер телефона даже не просила», – подумала Ада. Она мысленно вернулась к разговору с Эстеллой, перебрав все четыре их встречи: дважды в трапезной, один раз во время завтрака в парке и один – в конференц-зале… (Была еще пятая, в самолете, но сон не в счет.) Она не помнила даже, коснулась ли хоть раз ее руки. Что это, галлюцинация, фантом? Задумчивый призрак погибшей студентки? Что за глупости лезут в голову! Ада ведь всегда считала себя женщиной рациональной. И потом, Дария тоже видела Эстеллу в тот первый вечер в трапезной, еще сравнивала ее с Корделией кисти Россетти. Да и кольцо настоящее – вот оно, висит на ленте под рубашкой, касаясь кожи: маленький, легкий, но вполне осязаемый предмет.

Значит, мошенница? Точнее, парочка мошенников, лжецов, притворявшихся учеными? Но зачем, с какой целью?

Заходил Лео в компании Чечилии. Лауретта, услышав в динамике домофона, кто пришел, сразу же заперлась в комнате Армеллины, не желая их видеть: она все еще была возмущена статьей в L’Indipendente, хотя никто в городе так и не связал стародавних любовников с обитателями виллы Гранде. Аде пришлось сделать над собой усилие и перестать думать о той ночи, когда пальцы друга детства массировали ее шею, о шепоте: «Я мечтал об этом больше двадцати лет». Сам же Лео был совершенно спокоен, будто начисто стер случившееся между ними из памяти. Они пришли сообщить, что собираются пожениться в феврале в Ордальском соборе. Благодаря своему открытию Чечилия добилась перевода из министерства в Управление культуры Доноры.

– Я хотела попросить тебя быть свидетельницей, – сказала она Аде. – Лео себе уже кого-то нашел, но я здесь знаю всего нескольких человек, а с тобой мы сразу подружились. Я бы выбрала еще твоего дядю, будь он жив.

Ада почувствовала приступ паники.

– Прости, в феврале я буду в Америке, – придумала она на ходу. – Читаю курс в Университете Новой Англии в качестве приглашенного профессора.

– О, это чудесно! Похоже, ты начинаешь получать признание, которого заслуживаешь, – закивал Лео.

20 декабря, когда все собрались за столом, позвонил торжествующий адвокат Лунетте. Дело по иску кузенов было закрыто. Новый магистрат (о котором уже говорилось) оказался племянником бухгалтера дяди Тана (бывшего также членом его Астрономического общества), который во время семейного обеда потихоньку выспросил у своего родственника всю необходимую информацию, подтверждавшую ясность рассудка старого доктора. Эти полученные из первых рук «свидетельские показания» в сочетании с архивными копиями завещаний, предоставленными адвокатом, убедили магистрата отказать в иске. Более того, он был так впечатлен бессмысленной злобой инсинуаций обвинителей, что «неофициально» (через карабинеров) предупредил кузенов Аликандиа, Артузи и Дессарта, что если они продолжат распространять свои клеветнические измышления, то рискуют нарваться на иск о диффамации.

Ада немедленно позвонила Джулиано.

– Какое облегчение! – воскликнул ее бывший партнер. – Ужасно рад за тебя, Адита. Теперь я могу ехать спокойно.

– Ехать? Куда? – выпалила Ада, сразу пожалев о своем безрассудном порыве.

Но на этот раз Джулиано не стал сворачивать разговор:

– Собираемся на праздники в Нью-Йорк. (И он тоже в Америку, но только по-настоящему!) Знаешь, я давно хотел туда слетать. И раз уж справедливость восстановлена, а мир заключен… – Он замолчал, и Ада не решилась расспрашивать дальше.

Армеллина умерла в три часа ночи 23 декабря. Аду, спавшую рядом с ней на раскладушке (она больше не могла держаться целую ночь без сна, так ее вымотали эти две недели), разбудил сухой треск и последовавший за ним тихий звон. Она включила ночник и взглянула на Армеллину. Та по-прежнему лежала на спине, в той же позе, что и все последние двенадцать дней. Но пол вокруг усыпали осколки стекла, а с гвоздя в стене, над изголовьем кровати, свисал длинный бумажный лоскут – это сорвался плакат с увеличенным портретом Клоринды. Должно быть, его не слишком хорошо закрепили, а стекло оказалось настолько большим и тяжелым, что крепеж не выдержал.

Испугавшись, что осколки могли попасть на одеяло, Ада вскочила, надела тапочки, чтобы не поранить ноги, и тихонько подошла к экономке. Она коснулась щеки Армеллины – та была теплой, но из полуоткрытого рта не доносилось ни вздоха.

7

Сочельник в том году на вилле Гранде выдался печальным: без елки и вертепа, без ярких украшений, которые заменил стоящий посреди гостиной открытый гроб, чтобы те немногие, кому все-таки удалось оторваться ненадолго от приятных обязанностей этого знаменательного дня, могли отдать Армеллине последние почести.

Помимо Ады, Лауретты и Джакомо присутствовали доктор Креспи и его жена. Семейство Бертран-Феррелл представляла только Грация с семьей. Потом подошли Мириам и Геррит ван Ладинга, Чечилия с Лео и его родителями Кампизи из Ордале. Приехали семьи Аурелии и Виттории, включая кое-каких пожилых родственников, – всего пара десятков посетителей за день, не более: какой контраст с толпой, заполнившей эти комнаты в ноябре, чтобы попрощаться со старым доктором!

Был у гроба Армеллины и свой «почетный караул» – дети, которые даже обедать пришли с тарелками в гостиную, удалившись, только когда их отправили в постель, да и то лишь потому, что совсем не стояли на ногах от усталости. Ада-Мария и Якопо потребовали выполнить «обещание» (которого им, по правде сказать, никто не давал), и Ада встала на защиту их права продемонстрировать всему миру ту привязанность, которую они испытывали к старой экономке. Лауретта, памятуя, сколько проблем создали дети Романо и Витторио, с веселым интересом глазевшие на смертное ложе дяди Тана, была против. Но, несмотря на сочельник, о подарках для двух малышей никто не успел (да и не захотел) подумать: не было ни конфет, ни пирогов. А отправлять детей к друзьям, где их никто не ждал, или, что еще хуже, запирать в комнате было бы слишком жестоко, заявила Ада, и Джакомо с ней согласился. Поэтому Якопо и Ада-Мария, насупившиеся, но гордые своей ролью часовых, охраняли тело той, кого никогда не знали как свою двоюродную бабушку, с таким же усердием, с каким сама Армеллина и доктор Креспи охраняли дядю Тана.