Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 86)

Ада и Лауретта хотели похоронить усопшую в Ордале, рядом с ее Танкреди, но для этого им нужно было заручиться разрешением всех Ферреллов на размещение в семейной гробнице посторонней, а тетки Санча и Консуэло наотрез отказались его подписывать.

– Ну и пусть! – возмущенно воскликнула Ада. – Даже лучше, что Армеллины там не будет, когда этим злобным сукам самим придет пора отправиться на кладбище! Она столько раз говорила, что хочет воссоединиться с Линдой, так что я отвезу тело во Флоренцию и положу в склепе Малинверни.

Места рядом с Клориндой, ее матерью Лукрецией и другими детьми Гаддо, родившимися мертвыми, хватало. «Ей ведь они тоже братья и сестры, – думала Ада. – Бедняжка Армеллина не будет одна».

Транспортировку гроба организовало похоронное бюро. Везти его на самолете было бы слишком сложно и дорого, и Аде пришлось смириться с тем, что катафалк отправят рейсовым паромом «Мистраль», хотя в это время года частенько штормило. Грация вызвалась сопровождать Аду, чтобы той не ехать наедине с гробом и водителем катафалка. Лауретта отвезла их в порт на своей машине и помогла поставить катафалк на парковку в гараж на нижней палубе, у самого выезда, чтобы оказаться в числе первых, кто покинет корабль по приходе в порт. Матросы, как обычно, подперли колеса автомобилей металлическими клиньями-башмаками, чтобы в случае сильной качки те не врезались друг в друга. Отойдя от катафалка, чтобы подняться по трапу, ведущему к каютам, Ада вдруг почувствовала, как часто бьется ее сердце. В припаркованных машинах разрешалось оставить товар или громоздкий багаж, но люди и домашние животные должны были занять места на пассажирских палубах. После этого гараж запирали, и до самой швартовки никто не мог в него войти, так что Армеллина оставалась одна. На прощание Ада ласково погладила катафалк по хромированному боку: «Спокойной ночи, увидимся завтра утром».

Она еще не знала, что это их последнее прощание.

Для Ады и Грации была заказана двухместная каюта. Лауретта поднялась вместе с ними, помогла обустроиться, а когда из громкоговорителя донеслось, что провожающие должны покинуть корабль, обняла обеих и вышла.

«Мистраль» отчалил уже в темноте. Ада и Грация поужинали и сразу же легли. От легкого покачивания парома клонило в сон, Ада была так вымотана почти месяцем ночных бдений и недосыпа, что, пока Грация на своей койке листала журнал, сразу же заснула.

И вот что ей приснилось.

Они с Армеллиной спускались в Аид по темной лестнице, тускло освещенной вставленными в торчавшие из стен кольца факелами. В руках они сжимали окровавленные мечи, которыми только что зарезали жертв, ягненка и козленка, а после защищали пролившуюся кровь от натиска обезумевших от жажды мертвецов, чтобы ее мог выпить прорицатель Тиресий (у печального Тиресия, оставшегося на пороге, было лицо Эстеллы).

В другой руке Армеллина держала миртовую ветвь с золотыми листьями, а Ада – веточку земляничного дерева с цветами, напоминавшими молочно-белые стеклянные колокольчики.

Аде было семнадцать, на ногах верные Camperos, Армеллине – двадцать один, волосы стянуты в тугой узел. Они спускались и спускались, окруженные толпами бледных теней, пока не достигли коридора, идущего от Гробницы гигантов в Доноре. Кости Фабрицио Дарди беспорядочной грудой лежали там, где упали, когда в другом своем сне Ада сыграла ими в футбол, – так лежат полузанесенные песком скелеты бизонов в вестернах. Армеллина, проходя мимо, воткнула меч в глазницу черепа и откинула его подальше.

Наконец они добрались до огромного тронного зала, где восседали Аид и Персефона. Сидевший на коленях у царицы маленький мальчик месяцев восьми, голый, с копной рыжих кудрявых волос, играл с ожерельем из раковин, кораллов и мелких серебряных рыбок у нее на шее. Вокруг престола собралось множество юношей в одеждах разных эпох и единственный старик, Анхиз, с охапкой белых лилий. В глубине зала, в стороне от всех, высокомерно вскинув подбородок, стояла тень Танкреди, мальчика в знакомом по фотографии матросском костюмчике, с которого капала вода, как с утопленника, а немного дальше – тень Клоринды с почти неотличимыми чертами и в таком же костюмчике, разве что с юбкой. С ее длинных волос на песок тоже стекали редкие капли. В отличие от брата она улыбалась, сплетя пальцы с очень красивой и очень бледной сверстницей, одетой в греческий пеплос с большими крыльями на спине, как у Ники Самофракийской. Крылья были алыми, и по этому цвету Ада узнала лапифку Кениду, после смерти снова ставшую женщиной.

Встав бок о бок перед престолом, Ада с Армеллиной опустились на колени и протянули государям ветви мирта и земляничного дерева. В ответ Аид промолвил: «Вы пришли вдвоем, и двое вернутся с вами назад. Ни единой душой больше».

Ада знала этот закон: Армеллина для того и взяла ее с собой, чтобы не выбирать, как ей когда-то уже пришлось, кого из близнецов вывести из мира мертвых.

Но в последний момент она почувствовала совсем другой импульс, которому не смогла противиться, и, бросив меч, вырвала из рук Персефоны ребенка. Тот извивался, изо всех сил желая остаться, но Ада погладила его по спине, прижала к себе («Пойдем, Марчелло!») и не оглядываясь бросилась по коридору к лестнице. Дойдя до костей Фабрицио, она переступила через них, а потом, уже на полпути наверх, услышала за спиной хлюпающие по ступенькам шаги, словно кто-то набрал полные ботинки воды и теперь с трудом передвигает ноги. Значит, она снова заставила Армеллину выбрать. Кого же из двух? Ада сгорала от любопытства, но знала, что ей нельзя оборачиваться, и продолжала идти, пока не увидела ослепительный дневной свет. Перешагнув окровавленных козленка и ягненка, она протиснулась в дверь, крепко прижав к себе мальчика, молча закрыла глаза и стала ждать. Хлюпающие шаги приблизились, прозвучали по каменному порогу, скользнули мимо, и двери Аида с грохотом захлопнулись.

Ада открыла глаза и оглянулась: в объятиях Армеллины, склонив голову ей на плечо, было тонкое тело подростка в матросском костюмчике со сбившейся набок юбкой. По спине спасительницы змеились длинные мокрые волосы, пряди которых, мало-помалу подсыхая, превращались в золотистые кудри.

Сон Ады был прерван ужасным грохотом и треском. Она почувствовала, сперва головой, потом по характерному холодку в животе, что летит куда-то в бездну, и в тот же миг ее снова бросило вверх.

Она инстинктивно прижала ребенка к груди, на мгновение остолбенела, поняв, что обнимает пустоту, и открыла глаза. Каюту освещала только тусклая лампа над койкой Грации. По полу катались, скользя, словно на роликах, и врезаясь в стены, две пары туфель и дорожный чемодан.

– Нас так всю ночь будет болтать, – заметила кузина, увидев, что Ада проснулась. – Тебя не мутит? Уж на что я не страдаю морской болезнью, но сейчас почти готова выпить таблетку ксамамина. Хочешь, поделюсь?

Они не могли заснуть целую вечность. Шторм все не утихал. Паром поднимался на гребень очередной волны, на долю секунды замирал и падал вниз, в пропасть, казавшуюся бездонной, но в конце концов с оглушительным грохотом все-таки достигал дна. Казалось, он не выдержит вибрации и попросту развалится на части. «Тонем!» – думала Ада, схватившись за край койки, чтобы не упасть. Но через мгновение «Мистраль», словно втягиваемый воздушной воронкой, опять задирал нос к небу и начинал быстро взбираться на волну, чтобы потом снова рухнуть вниз.

Ада и Грация уже много лет не сталкивались с таким ужасным штормом, благо на смену морским путешествиям теперь пришли регулярные перелеты. Они, разумеется, знали, что современные корабли способны выдержать и куда худшие бури: с конца XIX века в этом проливе вообще не случалось кораблекрушений, не говоря уже о больших лайнерах. Но при каждом падении в бездну, при каждом ударе волн они начинали сомневаться, что «Мистраль» и на этот раз сможет остаться на плаву.

Снаружи доносились громкие голоса, грохот распахивающихся стальных дверей, скрежет цепей – но никаких сигналов покинуть корабль.

Аду непрерывно рвало. Кузина предусмотрительно сложила ей на подушку все имевшиеся в каюте полотенца, несколько долек лимона и флакон одеколона: при такой качке встать с койки и дойти до туалета в коридоре не смог бы никто. Хотя будь у них силы оторвать головы от подушек, хватило бы и умывальника в каюте.

Через несколько часов, показавшихся обеим бесконечно долгими, море постепенно начало утихать. Волны стали не такими крутыми, интервалы между падениями и подъемами увеличились, и Ада с Грацией смогли наконец забыться – сперва беспокойным оцепенением, а потом и настоящим сном.

Когда они проснулись, море утихло, а корабль не двигался. «Мы добрались, мы в порту», – радостно подумала Ада, услышав стук в дверь.

Она встала, надеясь, что это стюард с сообщением о прибытии и просьбой освободить каюту, но с удивлением обнаружила за дверью смертельно бледного водителя катафалка.

– Ночью, пока мы были в море, случилось несчастье, – промямлил он, крутя в руках фуражку. – И ничего теперь не поделаешь. Не было еще на моей памяти, чтобы такое…

За ним стоял капитан парома – его Ада узнала по золотым галунам на кителе.

– Да-да, никогда такого не случалось, – повторил капитан. – Не понимаю, как это вообще могло произойти. А когда прибыли в порт, было уже слишком поздно. Разумеется, вам будет выплачена компенсация, рейс застрахован, но я понимаю, что такую потерю невозможно выразить в деньгах. Непонятно даже, как и кто будет это оценивать.