Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 83)

– Не говори так!

– Но это же правда… Единственное, чего я сейчас хочу, – скорее присоединиться к моей Линде. Ты не представляешь, как я по ней скучаю.

– Мне казалось, ты уже столько лет о ней не вспоминала, – удивленно заметила Ада.

– Нет, я только и делаю, что думаю о ней. Всегда думала, всю мою жизнь с тех пор, как сор Гаддо поручил ее мне.

– А дядя Тан? О нем ты больше не думаешь? Говорят, так у всех стариков: им легче вспомнить давно прошедшее, чем то, что было совсем недавно.

– Эта девочка забрала мое сердце, – продолжала Армеллина. – Она была куда нежнее брата, куда ласковее… А какая милая улыбка!

– Да, я видела фотографии. Но ты не думай об этом сейчас, те времена давно прошли.

– Ты права. Давай спать, – с трудом проговорила экономка.

Ада погасила ночник и вернулась в постель. Из-за непривычно жесткой раскладушки и множества роившихся в голове мыслей спала она мало и плохо, а проснулась рано и сразу встала. Армеллина еще спала, но температура оставалась высокой. Без четверти восемь вошла Лауретта с чашкой кофе:

– Ты плохо выглядишь, Адита! На твоем месте я бы сейчас съела что-нибудь, приняла душ и снова легла. Только в своей спальне и в своей постели, как тебе привычнее. Не беспокойся, я подежурю.

– В восемь нужно сделать третий укол, помнишь? Я уже все приготовила, лежит на столике в ванной.

Дети завтракали на кухне, собираясь в школу в сопровождении Виттории, поскольку Джакомо уже ушел. Они макали печенье в молоко, и от этого зрелища у Ады голова пошла кругом: она вдруг снова увидела, как они с Лауреттой сидят за этим самым столом, а бабушка Ада, стоя в дверях, ворчит: «Ну-ка, поторапливайтесь! Иначе Джина не успеет зайти в лавку и всю свежую рыбу расхватают!» А сквозь эту картинку проглядывает другая: Санча, Консуэло и Инес, совсем девчонки, и та же донна Ада, только моложе, гонит их из-за стола: «Поторапливайтесь, поторапливайтесь!»

А до того? До того – ничего, поскольку и самого дома еще не существовало. Бабушка Ада завтракала в доме тети Эльвиры (но его больше нет: уничтожен бомбами). Если углубляться в прошлое, то прабабушку Инес Ада знала только по скорбным заметкам в дневнике ее дочери, хотя вполне могла представить себе и ее, и всю череду предков, начиная с Химены (тогда еще не прелюбодейки), детьми, начинающими новый день с завтрака.

«Неужели я подхватила от Армеллины склонность вспоминать о далеком прошлом, а не о том, что случилось недавно?» – вдруг пришло ей в голову. Всего лишь в октябре, в предпоследний свой приезд в Донору, она не раз готовила поднос с завтраком для дяди Тана, но теперь никак не могла вспомнить, какую чашку он больше любил, белую или с голубым узором, и что предпочитал, яйцо всмятку или йогурт.

Сон как рукой сняло. Она поднялась в комнату, выглянула в окно: был чудесный декабрьский день, воздух казался прозрачным и хрупким, как хрустальный бокал. По стене сада каскадом струились желтые кусты жасмина. Откуда-то из-за них появился доктор Креспи, аккуратно прикрыв за собой калитку. Ада быстро оделась и присоединилась к нему в комнате Армеллины.

– Никакого улучшения по сравнению со вчерашним, – буркнул доктор, осмотрев экономку. – Хотя, может, еще слишком рано: бронхит лечат курсами. Сколько доз антибиотика ей пока вкололи, три? Нужно хотя бы девять, чтобы был виден результат. И не давайте ей мерзнуть.

– Я тебя сменю, – сказала Ада Лауретте, когда Креспи ушел. – Спать все равно не выходит. Сейчас, подожди только минутку, схожу за бумажками и поработаю немного, пока я здесь: надо доделать лекции.

Лауретта отправилась одеваться и краситься: каждое утро она гуляла по центру города, время от времени поглядывая на витрины и делая покупки, а потом встречалась с подругами за аперитивом. Последние три дня кузина проплакала дома, но теперь, немного успокоившись, решила разузнать, слышно ли что-нибудь в городе об иске, и, естественно, постараться распространить собственную версию событий: она считала, что сплетни нужно не игнорировать, а опровергать.

Ада разложила на столе книги и бумаги так, чтобы краем глаза видеть кровать и лежащую на подушке голову Армеллины: сейчас глаза ее были закрыты, а щеки слегка побледнели.

Среди прочих бумаг обнаружился сложенный пополам лист из большого разлинованного блокнота, подписанный крупными печатными буквами: «Франческа Вольтри». Ада сразу вспомнила чудаковатую студентку с фиолетово-зелеными волосами и ее презрительное замечание: «Знаю, что сама выбрала метаморфозу, не похожую на другие, и это меня ужасно злит. Первый раз такое».

«Наверное, стоит хотя бы взглянуть, прежде чем выбирать фрагменты для следующих лекций», – подумала Ада и начала читать. К счастью, писала Франческа вполне разборчиво и без глупостей вроде многократных подчеркиваний или узорных колечек над i.

Протест

Я выбрала этот миф потому, что речь в нем идет о людях, поменявших пол. Мне эта тема кажется очень актуальной, хотя все такие люди, кого я знаю лично, – те, что ошиваются на обочинах больших дорог, – изначально были мужчинами, но предпочли превратиться в женщин.

А в выбранном мной мифе говорится о женщине, которая становится мужчиной. Считается, что это самый древний из известных западной культуре фактов перемены пола. Овидий повествует о нем в двенадцатой книге «Метаморфоз». Пересказывает миф старец Нестор – греческий герой, участник осады Трои. Речь, на первый взгляд, идет о неуязвимости, но на самом деле все не так просто. Мой персонаж – воитель из племени лапифов, которые на свадьбе Лаодамии и Пирифоя сперва пировали вместе с кентаврами, а потом перессорились и сразились с ними. Этот бой изображен на фронтоне храма Зевса в Олимпии, хотя моего героя там нет.

При рождении мой герой был лапифкой по имени Καινίς (в латинском варианте Кенида), очень красивой девушкой («Славилась дивной красой… краше всех дев фессалийских…»[107] – пишет Овидий), которая, несмотря на предложения многочисленных женихов, никак не хотела выходить замуж. Однажды она гуляла в одиночестве по берегу моря, где ее увидел бог Посейдон (он же Нептун). Влюбившись в нее (так греки эвфемистически описывают безудержное желание полового сношения), Нептун вышел из воды и, поскольку она его не захотела, взял Кениду силой. В мифологии полно изнасилованных богами смертных женщин, которые впоследствии оправдывают этот поступок, – но не Кенида. Ее насильник, в свою очередь, тоже ведет себя довольно необычно, как будто считает, что она оказала ему большую честь. Кажется даже, что он чувствует себя виноватым и хочет как-то скомпенсировать содеянное, потому что говорит: «Проси у меня все, что захочешь, выбирай – и получишь».

А она отвечает: «Оскорбление, которое ты мне нанес, настолько серьезно, что заставляет меня просить наибольшего дара: чтобы никто никогда не смог обойтись со мной подобным образом. Сделай так, чтобы я перестала быть женщиной, лучшего я пожелать не могу». Нептун удовлетворил ее просьбу, в мгновение ока превратив в доблестного воина и к тому же наделив неуязвимостью.

В принципе, этой метаморфозы уже было бы достаточно: дальше мы могли бы сделать отсылку к феминизму, задаться вопросом, действительно ли быть женщиной хуже, чем мужчиной, или у женщин есть свои преимущества, если мужчины и все общество уважают их права.

Однако история на этом не кончается. Кенида, ставшая Кенеем, обошла всю Фессалию. Ее все знали и все восхищались, хотя, разумеется, понимали, что в прошлом она была девушкой. Но когда она встала на сторону лапифов в битве с кентаврами, один из противников, Латрей, несмотря на то (или именно потому) что сражалась она храбро, стал оскорблять юношу/девушку, говоря: «Я не стану с этим мириться, для меня ты навсегда останешься Кенидой. Забыла, кем ты родилась и какую цену заплатила, чтобы стать (или, точнее, казаться) мужчиной? Вспомни: ты ведь была женщиной, причем изнасилованной. Так что бери веретено и корзинку, садись прясть, а войну оставь мужчинам».

Это высказывание тоже кажется мне очень актуальным: например, когда мы садимся за руль и какому-нибудь наглецу не хватает смелости нас обогнать, он кричит в окно: «Иди лучше вязать носки!»

Только вот быть неуязвимым означает всего лишь, что тебя не могут ранить мечом или копьем. Но ты по-прежнему можешь задохнуться. Поэтому кентавры, объединившись против Кенея, завалили его таким количеством вырванных с корнем деревьев, что буквально похоронили, и герой умер от удушья. Его метаморфоза уже случилась, но Овидию этого мало: из-под завала вылетает невиданная птица с большими алыми крыльями. Конец истории? Тоже нет. Птица, очевидно, символизирует душу, а тело несчастного Кенея под горой древесных стволов снова меняет пол, и, когда товарищи приходят его хоронить, они находят девичий труп. Эту версию повторяет Вергилий, который заставляет Энея помимо отвергнутой Дидоны встретить в Аиде и бедняжку Кениду, после смерти снова ставшую женщиной.

По-моему, этот миф совершенно нелогичен: это как если бы Филемон и Бавкида[108], превращенные в деревья, потом стали бы, не знаю, двумя пингвинами, потом двумя облаками и, наконец, снова людьми, мужем и женой. Если есть правила, пусть даже воображаемые, им нужно следовать. Почему только в нашем конкретном случае метаморфоза обратима? Почему, стоит женщине преодолеть слабость собственного тела, как ее тут же снова загоняют в те же рамки?