Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 9)

Спустя несколько часов заведующая сказала мне: «Соседний класс еще не убран. Возьми метлу и подмети».

Вот он, мой шанс! Я страшно обрадовался этому приказу. Подметать я умею отлично, миссис Раффнер как следует меня этому научила.

Я подмел класс трижды. Потом взял тряпку для пыли и четырежды вытер пыль. Всю деревянную отделку стен, каждую скамью, стол и парту я протер тряпкой четыре раза, а еще отодвинул всю мебель, вычистил каждый шкаф и уголок в комнате. У меня было ощущение, что мое будущее зависит от того, какое впечатление произведет моя уборка. Завершив работу, я доложил об этом заведующей. Она была «янки» и знала, где искать грязь. Она зашла в комнату и осмотрела пол и шкафы, затем взяла носовой платок и провела им по стенам, а также по столу и скамьям. Не найдя нигде ни пылинки, она тихо сказала: «Пожалуй, Вы достойны поступления в этот институт».

Я был самым счастливым человеком на Земле. Уборка этого класса стала моим вступительным экзаменом в колледж, и ни одному юноше, поступившему в Гарвард* или Йель*, не приходилось испытывать столь же искренней радости. С тех пор я сдал много экзаменов, но всегда чувствовал, что этот был самым главным.

Так я поступил в Хэмптонский институт. Мало кто, если таковые вообще были, имели опыт, схожий с моим, зато приблизительно в то же время сотни молодых юношей и девушек пробивали себе путь в Хэмптон и другие учебные заведения, испытывая те же трудности, что и я, они были готовы на все, чтобы стать образованными людьми.

По всей видимости, то, как я подмел класс, проложило мне путь в Хэмптон. Заведующая мисс Мэри Ф. Маки, предложила мне работать уборщиком. Разумеется, я с радостью согласился, поскольку эта должность позволяла мне практически полностью покрыть расходы на пансион. Работа была тяжелой и утомительной, но я держался за нее. В мои обязанности входила уборка множества комнат, так что приходилось работать до глубокой ночи, при том что вставать я должен был в четыре часа утра, чтобы развести огонь и сделать уроки. Всё время, пока я оставался в Хэмптоне, да и впоследствии, когда я уже вышел в большой мир, мисс Мэри Ф. Маки всегда была моим близким и верным другом. Ее советы и моральная поддержка нередко помогали в самую трудную минуту.

Я упоминал о том впечатлении, которое произвело на меня здание и внешний вид Хэмптонского института, но еще более неизгладимое впечатление произвел на меня директор школы – человек редкой души и исключительного благородства. Я имею в виду ныне покойного генерала Сэмюэла Ч. Армстронга*.

Мне выпало счастье лично встретиться со многими из тех, кого считают великими людьми как в Европе, так и в Америке, но я с уверенностью могу сказать, что ни один из них не может сравниться с генералом Армстронгом. Для меня, недавно вырвавшегося из удушающей атмосферы рабовладельческой плантации и угольных шахт, возможность непосредственного общения с таким человеком, как генерал Армстронг, была глотком свежего воздуха. Я никогда не забуду, как впервые встретился с ним, он показался мне совершенным человеком, в нем было что-то сверхчеловеческое. Мне посчастливилось лично знать генерала с тех пор, как я поступил в Хэмптон, и до самой его смерти, и чем чаще я встречался с ним, тем больше я им восхищался. Если убрать из Хэмптона все здания, аудитории, учителей и обучение профессиональным навыкам и оставить ученикам возможность ежедневно встречаться с генералом Армстронгом – этого было бы вполне достаточно для того, чтобы они получили превосходное образование. Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в том, что образование, которое мы получаем из книг и с помощью дорогостоящего оборудования, никогда не сможет сравниться с тем, чему нас учит общение с выдающимися людьми. Как бы я хотел, чтобы вместо постоянного штудирования книг в наших школах и колледжах изучали людей и их дела!

Генерал Армстронг провел два из шести последних месяцев своей жизни в моем доме в Таскиги. В то время он уже был парализован и практически потерял контроль над своим телом и голосом. Но, несмотря на болезнь, он днем и ночью непрерывно работал на благо дела, которому посвятил свою жизнь. Я никогда не встречал настолько самоотверженного человека. Не думаю, что у него хоть раз в жизни возникали эгоистичные мысли. Он был так же счастлив, пытаясь помочь какому-то учебному заведению на Юге, как и когда работал в Хэмптоне. Хотя он и сражался с белыми южанами во время Гражданской войны, я никогда не слышал, чтобы он плохо о них отзывался впоследствии. Напротив, он всегда старался оказать им посильное содействие.

Трудно описать, какой авторитетной фигурой он был для учеников Хэмптона или как они в него верили. Ученики его боготворили. Мне и в голову не приходило, что генерал Армстронг может потерпеть неудачу в том, за что он взялся. О чем бы он ни попросил, его просьбу обязательно исполняли. Когда он был гостем в моем доме в Алабаме и был так сильно парализован, что его возили в инвалидном кресле, один из его бывших учеников однажды отвез его на вершину холма по длинному крутому склону, что потребовало от него больших усилий. Добравшись до вершины, бывший ученик, сияя от счастья, воскликнул: «Я так рад, что мне довелось сделать для генерала, пока он еще жив, что-то действительно трудное!»

Когда я был студентом в Хэмптоне, общежития были настолько переполнены, что мест для всех желающих не хватало. Чтобы помочь решить эту проблему, генерал предложил поставить во дворе палатки. Как только стало известно, что генерал Армстронг будет рад, если кто-то из старших учеников согласится пожить зимой в этих палатках, почти все студенты вызвались добровольцами, в том числе и я. Зима, которую мы провели в этих палатках, была очень суровой, и мы сильно страдали от холода, но я уверен, что генерал Армстронг так и не узнал, насколько тяжело нам было, потому что никто не жаловался. Нам достаточно было знать, что мы угодили генералу и дали возможность еще нескольким студентам получить образование. Много раз холодной ночью, когда дул сильный ветер, нашу палатку срывало, и мы оказывались под открытым небом. Но рано утром генерал обходил палатки, и его искренний, веселый, бодрый голос развеивал накатывающее на нас отчаяние.

Генерал Армстронг был удивительным человеком, и всё же он был лишь одним из многих мужчин и женщин, истинных христиан, которые сотнями приходили в школы для чернокожих в конце войны, чтобы помочь людям моей расы воспрянуть. В истории нет примеров более прекрасных, чистых и бескорыстных людей, чем те, которые работали в школах для чернокожих.

Жизнь в Хэмптоне была для меня постоянным откровением, она постоянно уносила меня в новый мир. Необходимость принимать пищу в определенное время, есть на скатерти, использовать салфетку, принимать ванну и чистить зубы зубной щеткой, а также застилать постель простынью – всё это было для меня в новинку.

Иногда мне кажется, что самое важное, чему я научился в Хэмптонском институте, – это принимать и ценить ванну. Именно там я впервые узнал, какое значение имеет ванна не только для поддержания здоровья тела, но и для повышения самооценки и укрепления добродетели. Во всех своих путешествиях по Югу и другим местам после отъезда из Хэмптона я всегда искал способ принять ежедневную ванну. Иногда, когда я гостил у представителей своего народа в крошечной хижине, сделать это было затруднительно, если только окунуться в какой-нибудь лесной ручей. Я всегда старался донести до своего народа, что место для купания должно быть в каждом доме.

Одно время, когда я учился в Хэмптоне, у меня была только одна пара носков, я носил их до тех пор, пока они не становились грязными, а ночью стирал их и вешал сушиться у огня, чтобы надеть их снова следующим утром.

Плата за мой пансион в Хэмптоне составляла десять долларов в месяц. Часть этой суммы я обязан был платить наличными деньгами, а остальное отрабатывать. Когда я прибыл в институт, из наличных денег у меня было всего лишь пятьдесят центов. Кроме тех нескольких долларов, которые мой брат Джон присылал мне время от времени, у меня не было денег, чтобы заплатить за проживание и питание. Поэтому я с самого начала решил стать настолько незаменимым в качестве уборщика, что без моих услуг не смогли бы обойтись. И я так преуспел в этом, что вскоре мне сообщили, что плата за мою работу полностью покроет расходы на пансион. Стоимость обучения составляла семьдесят долларов в год. Раздобыть такую сумму я бы точно никогда не смог. Если бы меня обязали платить семьдесят долларов за обучение в дополнение к плате за пансион, мне пришлось бы покинуть Хэмптонский институт. Однако Генерал Армстронг любезно попросил мистера С. Гриффитса Моргана из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, взять на себя расходы за весь период моего обучения в Хэмптоне. После того как я окончил Хэмптонский институт и занялся делом своей жизни в Таскиги, я несколько раз имел удовольствие бывать у мистера Моргана.

Пробыв некоторое время в Хэмптоне, я оказался в затруднительном положении, поскольку у меня не было ни книг, ни одежды. Проблему с книгами я обычно решал, одалживая их у тех, кому в жизни повезло больше, чем мне. Что касается одежды, то, когда я добрался до Хэмптона, у меня ее практически не было. Все мои вещи помещались в маленькую сумку. Мое беспокойство по поводу одежды усилилось из-за того, что генерал Армстронг лично проверял выстроившихся в ряд молодых людей, чтобы убедиться в их опрятности. Он не терпел неначищенных ботинок, оторванных пуговиц и пятен жира на одежде. Постоянно носить один комплект одежды как на работе, так и в классе, и при этом держать его в чистоте – задача не из легких. Я кое-как с этим справлялся, а когда учителя поняли, что я настроен серьезно и намерен добиться успеха, они любезно позаботились о том, чтобы меня частично обеспечили подержанной одеждой, которую нам отправляли в бочках с Севера. Эти бочки оказались благословением для сотен бедных, но достойных студентов. Без них я сомневаюсь, что мне удалось бы окончить Хэмптон.