Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 8)

Я был так наслышан о суровости миссис Раффнер, что боялся взглянуть на нее и дрожал от страха, когда мне нужно было к ней подойти. Но уже через несколько недель я начал ее понимать. Она хотела, чтобы повсюду была безупречная чистота, чтобы все ее указания исполнялись быстро и систематически, а главным ее требованием к слугам была честность и прямота. Неряшливость и небрежность были недопустимы, каждая дверь и забор должны были содержаться в безупречном состоянии.

Не помню уже, сколько именно я проработал у миссис Раффнер до отъезда в Хэмптон, но думаю, что около полутора лет. Как бы то ни было, повторю еще раз, уроки, которые я получил в доме миссис Раффнер, были для меня не менее ценными, чем всё мое последующее образование. И по сей день стоит мне заметить клочки бумаги, разбросанные по дому или на улице, – сразу тянет их поднять. Увидев грязный двор, я хочу его подмести, отвалившийся от забора штакетник – закрепить, неокрашенный или непобеленный дом – покрасить или побелить; нет ни оторванной пуговицы на одежде, ни пятна жира на ней или на полу, на которые я не обратил бы внимания.

Вскоре я перестал бояться миссис Раффнер и научился видеть в ней одного из своих лучших друзей. А она, поняв, что на меня можно положиться, стала доверять мне безгранично. Пока я работал у нее, в зимние месяцы миссис Раффнер разрешала мне днем отлучаться на час в школу, но в основном я учился ночью, иногда самостоятельно, иногда под руководством учителя, которого мне удавалось нанять. Миссис Раффнер всегда поощряла меня и благожелательно относилась к моему стремлению получить образование. Именно в ее доме я начал собирать свою первую библиотеку. Я раздобыл ящик для галантерейных товаров, выбил одну из его стенок, прибил внутри несколько полок и начал складывать туда все книги, которые попадали мне в руки, этот ящик я называл своей «библиотекой».

Хотя мне и хорошо жилось у миссис Раффнер, я не отказался от идеи поступить в Хэмптонский институт. Осенью 1872 года я решил попытаться добраться туда, хотя и понятия не имел, где находится Хэмптон или во что мне обойдется путешествие туда. Не думаю, что кто-то искренне разделял мое стремление поехать в Хэмптон, разве что моя мать, но и ее терзал страх, что я гонюсь за несбыточной мечтой. Во всяком случае, отпустить меня она согласилась неохотно. Ту небольшую сумму, которую я заработал за эти полтора года, потратили мой отчим и остальные члены семьи, осталось лишь несколько долларов, так что у меня было очень мало денег на покупку одежды и оплату дорожных расходов. Мой брат Джон помог мне, чем мог, но это была совсем незначительная сумма, ведь он работал на угольной шахте и зарабатывал мало, и большая часть его заработка уходила на содержание семьи.

Пожалуй, больше всего обрадовало и тронуло, то, с каким интересом отнеслись к моему отъезду в Хэмптон многие пожилые цветные люди. Они провели свои лучшие годы в рабстве и вряд ли ожидали, что доживут до того момента, когда увидят, как представитель их расы покинет дом, чтобы учиться в школе-интернате. Некоторые из них дали мне никель*, другие – четвертак или носовой платок.

Наконец наступил великий день, и я отправился в Хэмптон. Из вещей у меня была лишь маленькая дешевая сумка, в которой было несколько предметов одежды, которые мне удалось раздобыть. Моя мать в то время была довольно слаба здоровьем, и я почти не надеялся увидеть ее снова, отчего расставаться было еще больнее. Она, тем не менее, держалась очень стойко. В то время не было прямого железнодорожного соединения между этой частью Западной Вирджинии и Восточной Вирджинией. Поезда курсировали только часть пути, оставшуюся часть расстояния преодолевали на дилижансах.

Хэмптон находился приблизительно в пятистах милях от Молдена. Я не пробыл вдали от дома и нескольких часов, когда стало совершенно очевидно, что моих денег не хватит на оплату проезда до Хэмптона. Один случай я запомню надолго. Большую часть дня я ехал по горам в старомодном дилижансе, а поздним вечером остановились на ночлег у ничем не примечательного, неокрашенного дома, который именовался гостиницей. Все остальные пассажиры, кроме меня, были белыми. По наивности я предположил, что маленькая гостиница была предназначена для размещения пассажиров, путешествующих на дилижансе. Я совсем не учел, какое значение имеет цвет кожи. Когда всех путешественников проводили в их комнаты и они начали готовиться к ужину, я робко представился мужчине за конторкой. У меня практически не было денег, чтобы заплатить за ночлег или еду, но я надеялся каким-то образом снискать расположение хозяина гостиницы, поскольку в то время года в горах Вирджинии было холодно, и я не хотел ночевать на улице. Даже не поинтересовавшись, есть ли у меня деньги, мужчина за конторкой категорически отверг саму возможность предоставлении мне пищи или крова. Я впервые на собственном опыте узнал, что означает цвет моей кожи. Пришлось провести ночь под открытым небом, постоянно двигаясь, чтобы не замерзнуть. Я был так одержим желанием попасть в Хэмптон, что просто не мог злиться на хозяина гостиницы.

Пешком, и время от времени прося подвезти меня на повозках и телегах, через несколько дней я добрался до города Ричмонд, штат Вирджиния, примерно в восьмидесяти двух милях от Хэмптона. Когда я прибыл туда, уставший, голодный и грязный, была глубокая ночь. Никогда прежде мне не случалось бывать в большом городе, что еще более усугубляло мое отчаянное положение. Когда я добрался до Ричмонда, денег совершенно не осталось. У меня не было ни одного знакомого в этом месте, я не привык к городской жизни и не знал, куда идти. Попытка найти жилье не увенчалась успехом – везде требовались деньги, а у меня их не было. Не зная, чем еще заняться, я бродил по улицам, проходя мимо многочисленных киосков с едой, манящих грудами аппетитных жареных цыплят и яблочных пирогов в форме полумесяца. В то время я был готов отдать всё, чем когда-либо буду владеть в будущем, за одну такую куриную ножку или пирог. Но мне не удалось отведать ни того, ни другого, да и вообще какой-либо еды.

Должно быть, я бродил по улицам до глубокой ночи и в конце концов так устал, что едва мог держаться на ногах. Я был изможден, голоден, но не терял надежды. Едва волоча ноги от истощения, я набрел на ту часть улицы, где деревянные мостки для пешеходов были значительно приподняты над землей. Выждав несколько минут и убедившись, что никто меня видит, я залез под мостки и устроился на ночлег прямо на земле, подложив сумку с одеждой под голову. Почти всю ночь я слышал топот ног у себя над головой. На следующее утро я проснулся немного отдохнувшим, но страшно голодным, потому что уже давно как следует не ел. Когда рассвело, я осмотрелся вокруг и обнаружил, что нахожусь рядом с большим кораблем, с которого, по всей видимости, разгружали чугун. Я сразу же подошел к капитану корабля и попросил его разрешить мне помочь разгрузить судно, чтобы заработать денег на еду. Капитан, который был белым, но добросердечным человеком, согласился. Я разгружал чугун, пока не заработал достаточно, чтобы купить себе завтрак, и никогда еще завтрак не казался мне таким вкусным.

Капитан остался доволен мною и предложил мне работать на него поденно за небольшую плату. Я охотно согласился и некоторое время работал на этом судне. Жаль только, что после покупки еды от моего небольшого заработка не оставалось практически ничего, что я мог бы отложить на оплату дороги в Хэмптон. Чтобы сэкономить побольше денег и как можно скорее добраться до Хэмптона, я продолжал спать под теми же мостками, которые стали моим укрытием в мою первую ночь в Ричмонде. Много лет спустя чернокожие жители Ричмонда любезно устроили прием в мою честь, на котором присутствовали по меньшей мере две тысячи человек. Этот прием проходил как раз неподалеку от того места, где я ночевал, впервые оказавшись в Ричмонде, и должен сознаться, что мои мысли были больше заняты этими мостками, нежели признанием моих заслуг, каким бы приятным и искренним оно ни было.

Скопив достаточную, по моему мнению, сумму, чтобы добраться до Хэмптона, я поблагодарил капитана корабля за доброту и снова отправился в путь. До Хэмптона я добрался без каких-либо происшествий, и у меня еще осталось лишних пятьдесят центов, чтобы начать обучение. Мое путешествие было долгим и мучительным, но, впервые взглянув на большое трехэтажное кирпичное здание школы, я был вознагражден за всё, через что мне пришлось пройти по пути туда. Если бы люди, которые давали деньги на строительство этого здания, могли узнать, какое впечатление произвел его вид на меня, а также на тысячи других молодых людей, это еще больше вдохновило бы их на совершение таких пожертвований. Я никогда не видел такого большого и красивого здания. Его вид вдохнул в меня новую жизнь. При виде его я почувствовал, что теперь начнется новая жизнь, что мое существование наполнится новым смыслом. Земля обетованная была передо мной, и я решил, что теперь ничто не сможет помешать мне достичь высшей добродетели в этом мире.

Добравшись до Хэмптонского института, я сразу же представился заведующей, прося зачислить меня в класс. Прожив столько времени без нормальной еды, ванны и смены одежды, я, конечно, не мог произвести на нее благоприятного впечатления. Было очевидно, что у нее возникли сомнения относительно целесообразности зачисления меня в институт. Едва ли ее можно в этом винить, я был похож на никчемного бездельника или бродягу. Какое-то время она не говорила ни да, ни нет, а я продолжал околачиваться рядом с ней, всеми возможными способами демонстрируя, что достоин зачисления в институт. А тем временем приходили другие ученики, которых она принимала, и это сильно меня огорчало, поскольку в глубине души я знал, что смогу справиться с учебой не хуже них, если только мне дадут шанс проявить себя.