Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 7)

Я не раз пытался представить себя на месте мальчика или мужчины с уважаемой и выдающейся родословной, уходящей корнями в глубь веков, представлял, что унаследовал не только имя, но и состояние и родовое гнездо; и всё же у меня иногда возникало ощущение, что если бы я имел всё это и принадлежал к более популярной расе, то наверняка поддался бы искушению рассчитывать на то, что мое происхождение и цвет кожи сделают за меня то, что я должен делать сам. Много лет назад я решил, что раз у меня самого нет никакой родословной, то мой долг – оставить после себя след, которым могли бы гордиться мои дети и который вдохновил бы их на еще бо́льшие свершения.

Мир не должен судить чернокожих и особенно молодежь слишком опрометчиво или слишком строго. На пути черного юноши встречается множество препятствий и разочарований, ему приходится бороться с искушениями, о которых люди, не находящиеся в его положении, не имеют представления. Когда белый юноша берется за дело, априори считается, что он преуспеет. И напротив, если успеха добивается черный, люди обычно удивляются, заведомо ожидая от него провала. Тем не менее влияние родословной играет важную роль в продвижении вперед любого отдельного человека или расы в целом, если на нее не возлагать слишком больших надежд. Те, кто постоянно обращают внимание на нравственные слабости чернокожего юноши и сравнивают его прогресс с достижениями белого молодого человека, не учитывают влияние воспоминаний, которые неразрывно связаны с родовым поместьем. Я понятия не имею, кем была моя бабушка. У меня есть или были дяди, тети, двоюродные братья и сестры, но я не знаю, где сейчас большинство из них. То же самое можно сказать и о сотнях тысяч чернокожих в любой части нашей страны. Сам факт, что белый мальчик осознает, что в случае, если он потерпит неудачу в жизни, он опозорит всю семейную историю, охватывающую многие поколения, имеет колоссальное значение, помогая ему противостоять соблазнам. Тот факт, что за плечами человека семейная история, внушающая гордость, и его повсюду окружают родственные связи, – это дополнительный стимул, помогающий ему преодолевать препятствия на пути к успеху.

Я совсем недолго ходил в школу днем, да и нерегулярно. Вскоре мне и вовсе пришлось бросить дневную школу и вновь посвятить всё свое время работе. Я снова стал посещать вечернюю школу. На самом деле источником бóльшей части образования, полученного мною в детстве, была вечерняя школа, куда я ходил после работы. Найти хорошего учителя было непросто. Бывало, только я обрадуюсь, что нашел того, кто согласен заниматься со мной по вечерам, как вдруг оказывается, что учитель знает лишь немногим больше меня. Нередко я шел пешком несколько миль вечером, чтобы расcказать выученные уроки в вечерней школе. Но какой бы мрачной и унылой ни была моя юность, главная цель никогда не покидала меня – я во что бы то ни стало хотел стать образованным человеком.

Вскоре после того, как мы переехали в Западную Вирджинию, моя мать, несмотря на нашу бедность, приняла в нашу семью мальчика-сироту, которому мы дали имя Джеймс Б. Вашингтон. С тех пор он является членом нашей семьи. После того как я проработал некоторое время на солеварне, для меня подыскали работу на угольной шахте, в которой главным образом добывали топливо для солеварен. Я всегда боялся работы на угольной шахте. Во-первых, любой, кто трудился там, постоянно был грязным, по крайней мере во время работы, а отмыть кожу после окончания рабочего дня было очень непросто. Во-вторых, от входа в шахту до залежей угля нужно было идти целую милю, и конечно же, в кромешной тьме. Не думаю, что где-то еще есть такая непроницаемая темнота, как в угольной шахте. Шахта была разделена на множество разных «камер» или отделов, и будучи не в состоянии запомнить расположение всех этих «камер», я много раз терялся. Вдобавок к ужасу от того, что я заблудился, нередко гасла свеча, а поскольку спичек у меня с собой не было, мне приходилось бродить впотьмах, пока я случайно не натыкался на кого-то, кто мог зажечь мою свечу. Работа была не только тяжелой, но и опасной. Всегда существовал риск погибнуть при взрыве пороха, вспыхнувшего раньше времени, или быть погребенным под завалами сланца. Несчастные случаи по одной из этих причин происходили часто, и я жил в постоянном страхе. Многие дети самого нежного возраста были вынуждены, как тогда, так, боюсь, и сейчас, в большинстве угледобывающих районов, проводить бо́льшую часть своей жизни в этих шахтах, практически не имея шансов получить образование. И, что еще хуже, я часто замечал, что, как правило, маленькие мальчики, начинающие жизнь в шахте, отставали от своих сверстников в умственном и физическом развитии. Вскоре они теряли желание заниматься чем-либо иным, кроме работы шахтера.

В те дни и позже, в молодости, я пытался вообразить чувства и амбиции белого мальчика, чьи устремления и деятельность ничем не ограничены. Раньше я завидовал белому мальчику, которому ничто не мешает стать конгрессменом, губернатором, епископом или президентом просто по причине происхождения или расовой принадлежности. Я представлял себе, что бы я делал на его месте – как бы я начал с самого низа и постепенно поднимался всё выше и выше, пока не достиг бы вершины успеха. Спустя годы я больше не завидую белому мальчику, как когда-то, понимая, что успех человека измеряется не столько положением, достигнутым в жизни, сколько препятствиями, которые ему пришлось преодолеть на пути к этому успеху. Взглянув на ситуацию с подобной точки зрения, я пришел к выводу, что зачастую происхождение чернокожего мальчика и принадлежность к презираемой расе является преимуществом в условиях реальной жизни. За редким исключением, чернокожему юноше приходится работать усерднее и справляться со своими задачами даже лучше, чем белому юноше, чтобы добиться признания. Но в этой суровой неравной битве он обретает силу и уверенность, которых нет у того, чей путь был сравнительно гладким по причине происхождения и цвета кожи.

Как ни крути, я лучше останусь тем, кто я есть – представителем негроидной расы, чем буду претендовать на принадлежность к любой другой привилегированной расе. Меня всегда огорчало, когда я слышал, как человек претендует на права, или привилегии, или на определенные знаки отличия на том лишь основании, что он принадлежат к той или иной расе, независимо от своих личных заслуг. Мне жаль таких людей, поскольку я осознаю тот факт, что сама по себе принадлежность к так называемой высшей расе не сможет гарантировать успех человеку, если он ничего из себя не представляет, в то время как принадлежность к расе, которая считается низшей, в конечном итоге не сможет сдержать развитие человека, если он обладает ценными личностными качествами.

Утешением каждому притесняемому человеку или расе должен служить великий, вечный и общий для всех закон человечества, который гласит, что достоинство, независимо от того, каков цвет кожи его обладателя, в конечном счете будет признано и вознаграждено. Я говорю здесь об этом не ради того, чтобы привлечь внимание к себе как к отдельной личности, а к той расе, принадлежностью к которой я горжусь.

Глава III. Борьба за образование

Однажды, работая в угольной шахте, я случайно услышал, как два шахтера разговаривали о большом учебном заведении для чернокожих где-то в Вирджинии. Это был первый раз, когда я услышал что-то об учебном заведении, школе или колледже, которое было более претенциозным, чем маленькая школа для цветных в нашем городе.

В темноте шахты я бесшумно подкрался как можно ближе к двум беседующим мужчинам, чтобы лучше расслышать их разговор. Один говорил другому, что помимо того, что школа была создана для представителей любой расы, она еще предоставляла возможность бедным, но способным студентам полностью или частично платить за свой пансион работой, попутно обучаясь какой-то профессии или ремеслу.

Они продолжали описывать школу, и мне казалось, что это самое прекрасное место на земле, и даже небеса представлялись мне менее привлекательными, чем Хэмптонский Педагогический Сельскохозяйственный Институт в Вирджинии, о котором говорили эти люди. Я сразу же твердо решил поступить в этот институт, хотя понятия не имел, где он находится, в скольких милях отсюда, или как я буду до него добираться; помню лишь, что жил одной единственной мечтой – поехать в Хэмптон. Эта мысль не давала мне покоя ни днем ни ночью.

После того как я услышал о Хэмптонском институте, мне пришлось еще несколько месяцев проработать в угольной шахте. Работая там, я услышал о вакантной должности в доме генерала Льюиса Раффнера, владельца солеварни и угольной шахты. Миссис Виола Раффнер, жена генерала Раффнера, была «янки» из Вермонта, она была на всю округу известна своей строгостью по отношению к слугам, и особенно к мальчикам. Немногим удавалось продержаться у нее более двух-трех недель. И все уходили по одной и той же причине – она была слишком строга. Однако я решил, что лучше попробую работать в доме миссис Раффнер, чем останусь в угольной шахте. По просьбе матери меня взяли на вакантную должность с жалованием 5 долларов в месяц.