Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 31)

Я знаю цветных людей, которые, благодаря поощрению, помощи и советам белых южан, приобрели собственность стоимостью несколько тысяч долларов, но при этом никогда бы не подумали обратиться к тем же самым людям за советом по поводу голосования. На мой взгляд, это глупо и неблагоразумно и должно прекратиться. Говоря это, я не имею в виду, что чернокожий должен раболепствовать или не иметь принципиальной позиции при голосовании, поскольку, как только он перестанет голосовать по принципиальным соображениям, он сразу же потеряет доверие и уважение белого южанина.

Я считаю, что ни одно государство не должно принимать закон, позволяющий невежественному и бедному белому человеку голосовать, но в то же время запрещающий подать голос чернокожему того же положения. Такой закон не только несправедлив, но и со временем неизбежно вызовет протест (что характерно для всех несправедливых законов), поскольку он будет поощрять чернокожих получать образование и приобретать собственность и в то же время способствовать тому, что белые будут оставаться невежественными и нищими. Я верю, что со временем, благодаря разумной политике и дружественным расовым отношениям, любое жульничество при голосовании на Юге прекратится. Станет очевидным, что белый человек, начавший с обмана чернокожего при голосовании, вскоре научится обманывать и других белых, и что человек, поступающий подобным образом, в итоге завершит свою бесчестную карьеру кражей имущества или каким-то не менее серьезным преступлением. Я убежден, что настанет время, когда Юг предоставит право голоса всем своим гражданам, убедившись, что полноценная жизнь общества с любой точки зрения лучше, чем политический застой, который всегда наступает, если половина населения не принимает участия в выборе правительства и не проявляет интереса к нему.

Как правило, я верю в идею всеобщего и свободного избирательного права, но считаю, что на Юге мы столкнулись с особыми условиями, которые оправдывают ограничение избирательного права во многих штатах, по крайней мере на некоторое время, либо образовательным, либо имущественным цензом, либо и тем и другим, но какие бы ограничения ни применялись, они должны в равной степени распространяться на представителей обеих рас.

Глава XV. Секрет успеха оратора

Что касается того, как мое выступление в Атланте было воспринято посетителями выставки, пожалуй, пусть лучше об этом расскажет мистер Джеймс Крилман*, известный военный корреспондент. Мистер Крилман слышал мою речь и телеграфировал в Нью-Йорк следующий отчет:

В то время как президент Кливленд ждал сегодня в Грей Гейблс момента, чтобы послать электрический разряд, который запустит технику на выставке в Атланте, чернокожий Моисей вышел на сцену перед большой аудиторией белых людей и произнес речь, которая ознаменовала собой новую эпоху в истории Юга, а войсковые части чернокожих прошли в процессии вместе с солдатами Джорджии и Луизианы. Весь город сегодня вечером трепещет от осознания чрезвычайной важности этих двух беспрецедентных событий. Со времен бессмертной речи Генри Грейди* перед нью-йоркским Обществом Новой Англии, пожалуй, ничто столь ярко не свидетельствовало о духе Нового Юга, как выставка в Атланте.

Когда профессор Букер Т. Вашингтон, директор промышленной школы для цветных в Таскиги, штат Алабама, стоял на сцене актового зала, солнце, сияющее над головами его слушателей, слепило ему глаза, и лицо его было озарено огнем пророчества. Кларк Хауэлл*, преемник Генри Грейди, сказал мне: «Речь этого человека – начало нравственной революции в Америке».

Это был первый случай, когда чернокожий выступил на Юге с речью на важном мероприятии и перед аудиторией, состоящей из белых мужчин и женщин. Речь наэлектризовала слушателей, и реакция на нее была подобна урагану.

Не успела миссис Томпсон занять свое место, как все взоры устремились на высокого смуглого человека, сидящего в первом ряду. Именно профессор Букер Т. Вашингтон, директор Педагогического и Индустриального института Таскиги (Алабама), должен отныне считаться самым выдающимся представителем своей расы в Америке. Оркестр Гилмора играл «Знамя, усыпанное звездами»*, и зрители зааплодировали. Мелодия сменилась на «Дикси»*, и раздалось пронзительное «ура!». Музыка снова сменилась, на этот раз на «Янки-Дудл», и возгласы поутихли.

Всё это время взгляды тысяч присутствующих были прикованы к чернокожему оратору. Должно было произойти нечто необычайное: чернокожий будет выступать от имени своего народа, и никто не посмеет его прервать. Когда профессор Вашингтон подошел к краю сцены, светившее в окно заходящее солнце озарило своими огненными лучами его лицо. Его встретили громким ликованием. Он прошел по сцене, стараясь укрыться от ослепляющего света, а затем, даже не щурясь, он повернул свой чудесный лик прямо к солнцу и начал говорить.

У него была весьма примечательная внешность – высокий, худощавый, с гордой осанкой, как у вождя племени Сиу; высокий лоб, прямой нос, массивный подбородок, решительный рот с большими белыми зубами, пронзительный взгляд и покровительственные манеры. На его бронзовой шее вздулись жилы, а мускулистая правая рука взмыла вверх, нервно сжимая в смуглом кулаке карандаш. Он стоял, крепко упершись ногами в пол, пятки вместе, носки врозь. Его голос звучал четко и искренне, после каждого ключевого момента своего выступления он делал выразительную паузу. Через десять минут толпа обезумела от восторга – люди размахивали носовыми платками и тростями, подбрасывали в воздух шляпы. Самые прекрасные женщины Джорджии аплодировали стоя, словно околдованные оратором.

И когда он поднял свою черную руку с широко расставленными пальцами высоко над головой и сказал белым южанам от имени своего народа: «Во всем, что касается общественной жизни, мы можем быть так же разделены, как эти пальцы, но мы будем едины, как рука, во всем, что важно для нашего общего прогресса», – оглушительная волна звука отразилась от стен, и вся публика вскочила на ноги, бешено аплодируя. В тот момент я вспомнил вечер, когда Генри Грейди стоял, окутанный клубами табачного дыма, в банкетном зале Дельмонико и произнес: «Я кавалер среди круглоголовых»*.

Я слышал выступления великих ораторов из разных стран, но даже сам Глэдстоун не смог бы справиться с задачей столь виртуозно, как этот нескладный чернокожий, окруженный ореолом солнечного света и людьми, которые когда-то сражались за то, чтобы его раса осталась в рабстве. Как бы оглушительно ни ревела толпа, его лицо оставалось серьезным.

Черный как смоль гигант в лохмотьях, сидящий на корточках на полу в одном из проходов, не сводил с оратора горящего взгляда, наблюдая за ним с трепетным волнением до тех пор, пока не раздался взрыв аплодисментов, и тогда слезы покатились по его щекам. Большинство чернокожих в зале плакали, возможно, сами толком не понимая, почему.

В конце выступления губернатор Буллок бросился на сцену и стал жать руку оратора. Этот жест был встречен возгласами одобрения, и в течение нескольких минут эти двое мужчин стояли лицом к лицу, держась за руки.

После выступления в Атланте я смог выделить немного времени из моей основной работы в Таскиги и принял несколько поступивших мне приглашений выступить публично, особенно те, которые, как мне казалось, давали мне возможность защитить интересы моего народа, но я всегда делал это только при условии, что смогу свободно говорить о деле своей жизни и нуждах моего народа. Я также ясно дал понять, что я не профессиональный лектор и не стану выступать исключительно ради коммерческой выгоды.

Выступая перед публикой, я так и не смог понять, почему люди приходят слушать меня. На этот вопрос я никогда не смогу себе ответить. Снова и снова, когда я стою на улице перед зданием и вижу толпу мужчин и женщин, заходящих в зал, где я буду говорить со сцены, мне становится стыдно от того, что из-за меня эти люди потеряют час своего драгоценного времени. Несколько лет назад я должен был выступить перед литературным обществом в Мэдисоне, штат Висконсин. За час до моего выступления началась сильная снежная буря. Я уже было решил, что зрителей не будет и мне не придется выступать, но из чувства долга я пошел в церковь и обнаружил, что она забита людьми. Я был настолько изумлен, что весь вечер не мог оправиться от шока.

Люди часто спрашивают меня, волнуюсь ли я перед выходом, или считают, что для меня это обычное дело, поскольку я выступаю часто. Отвечая на этот вопрос, я должен признать, что перед каждым выступлением я очень сильно волнуюсь. Много раз прямо перед важным докладом нервное напряжение становилось настолько невыносимым, что я давал себе зарок никогда больше не выступать на публике. Я не только нервничаю перед выступлением, но и, завершив свою речь, я обычно корю себя за то, что, как мне кажется, я забыл упомянуть о самом важном и самом лучшем.

Однако все эти переживания окупаются, когда приблизительно через десять минут после начала выступления я чувствую, что действительно захватил внимание зрителей и что мы пришли к полному пониманию друг друга. Мне кажется, что от работы редко можно получить такое сочетание физического и духовного наслаждения, как то, что испытывает оратор, когда чувствует, что полностью завладел своей большой аудиторией. Нить солидарности и единения, которая связывает оратора с его слушателями, настолько прочна, как если бы это было нечто осязаемое и видимое. Если среди тысячи пришедших на лекцию есть хоть один человек, который не разделяет моих взглядов, равнодушен, настроен критически или скептически, я легко его узнаю. Найдя такого человека, я обычно прижимаю его к стенке аргументами и с большим удовольствием наблюдаю за тем, как он постепенно проникается моими взглядами. Я пришел к выводу, что самый эффективный способ найти подход к таким людям – рассказать подходящую к случаю историю, впрочем, я никогда не рассказываю что-то на потребу публике. Это, на мой взгляд, никчемно и жалко и быстро надоедает слушателям.