Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 18)

Об этом свидетельствует история об одном цветном человеке из Алабамы, который в один жаркий июльский день, работая на хлопковом поле, вдруг остановился и, глядя в небо, произнес:

«Господи, хлопчатника так много, работать так тяжело, солнце так печет, нутром чую, сам Бог велит мне проповедовать!»

Месяца через три после открытия школы и в то время, когда мы больше всего беспокоились за нашу работу, на продажу была выставлена старая и заброшенная плантация, которая находилась примерно в миле от города Таскиги. Особняк, или так называемый «большой дом», который занимали хозяева во времена рабства, был сожжен. После тщательного осмотра нам показалось, что это именно то место, которое мы искали, чтобы сделать нашу работу эффективной и постоянной.

Но как же ее купить? Цена, которую просили за плантацию, была невысокой, всего пятьсот долларов, но у нас не было денег, и в городе нас пока никто не знал, чтобы дать кредит. Владелец земли позволил нам занять этот участок при условии, что мы сделаем первый взнос в двести пятьдесят долларов наличными, а оставшиеся двести пятьдесят долларов выплатим в течение года. Хотя пятьсот долларов – ничтожная цена для земли, но это была внушительная сумма для человека без гроша за душой.

Зайдя в тупик, я собрался с духом и написал письмо своему другу генералу Дж. Ф. Б. Маршаллу, казначею Хэмптонского института, в котором описал ему наше положение и умолял одолжить мне двести пятьдесят долларов из школьного фонда под мою личную ответственность. Через несколько дней я получил ответное письмо, в котором говорилось, что он не вправе ссужать мне деньги, принадлежащие Хэмптонскому институту, но что он с радостью одолжит мне необходимую сумму из своих личных средств.

Признаюсь, что, получив деньги таким образом, я был изумлен и обрадован. До тех пор в моем распоряжении никогда не было более ста долларов сразу, и сумма, которую я одолжил у генерала Маршалла, казалась мне огромной. Осознание того, что я несу ответственность за возврат столь большого долга, камнем лежало у меня на душе.

Я незамедлительно приступил к переносу школы на новую ферму. Когда мы заняли участок, на нем были хижина, ранее служившая столовой, старая кухня, конюшня и ветхий курятник. Через несколько недель мы уже начали использовать все эти постройки. Мы отремонтировали конюшню, а затем и курятник, и стали проводить в них занятия.

Помню, как однажды утром я сказал одному пожилому цветному человеку, который жил поблизости и иногда помогал мне, что наша школа разрослась настолько, что возникла необходимость приспособить для школьных нужд курятник, и я хочу, чтобы на следующий день он помог мне тщательно его вычистить, на что он со всей серьезностью мне ответил: «Вы что такое говорите, господин? Как можно чистить курятник днем!»

Почти всю работу по подготовке новой территории для школьных нужд выполняли ученики вечером после окончания занятий. Как только мы привели в порядок хижины, я решил расчистить часть земли, чтобы можно было заняться земледелием. Когда я изложил свой план ученикам, то заметил, что они не особенно обрадовались. Им было сложно увидеть связь между расчисткой земли и образованием. Кроме того, многие из них были школьными учителями и задавались вопросом, не унизит ли расчистка земли их достоинство. Чтобы избавить их от всякого смущения, я сам каждый день после школы брал свой топор и шел в лес рубить деревья. Когда они увидели, что я не боюсь и не стыжусь ручного труда, они стали помогать мне с большим энтузиазмом. Мы продолжали работать каждый день, пока не расчистили около двадцати акров и не посадили зерновые культуры.

Тем временем мисс Дэвидсон искала способы погасить долг. Ее первой попыткой было проведение фестивалей, или «ужинов». Она обходила дома белых и черных в городке Таскиги и просила их сделать небольшое пожертвование, например торт, курицу, хлеб или пирог, которые можно было бы продать на фестивале. Разумеется, чернокожие с удовольствием делились, чем могли но и белые семьи, насколько я помню, никогда не отказывали мисс Дэвидсон и нередко проявляли интерес к нашей школе.

После проведения нескольких таких фестивалей была собрана довольно приличная сумма. Мы также прибегали к сбору денежных пожертвований, и большинство из тех, к кому мы обращались, как белые, так и черные, делали посильный взнос. Пожертвования пожилых чернокожих, чьи лучшие годы прошли в рабстве, зачастую были совсем скудными. Кто-то давал пять центов, кто-то двадцать пять, один дарил одеяло, другой – немного сахарного тростника. Когда мы собирали деньги на покупку земли, ко мне пришла одна чернокожая старушка лет семидесяти. Она с трудом проковыляла в комнату, где я был, опираясь на клюку. Женщина была одета в лохмотья, но они были чистыми. Она сказала: «Мистер Вашингтон, ей-богу, лучшие годы моей жизни сгинули в рабстве. Ей-богу, я женщина простая и бедная, но, – добавила она, – я слыхала, что вы и мисс Дэвидсон затеваете. Я смекнула, что вы хотите воспитать хороших людей для нашей цветной расы. Денег у меня нет, но я хочу, чтобы вы взяли эти шесть яичек, что я приберегла, пусть они учености прибавят этим парням и девчатам».

С тех пор как я начал работать в Таскиги, мне выпала честь получить немало пожертвований на благо школы, но ни одно не тронуло меня так, как это.

Глава IX. Тревожные дни и бессонные ночи

Наступление Рождества в первый год нашего пребывания в Алабаме дало нам возможность еще ближе познакомиться с жизнью местного населения. Первым напоминанием о приходе Рождества стали «предрассветные» визиты десятков детей, которые стучали в наши двери и кричали: «Хотим подарок на Рождество! Хотим подарок на Рождество!» Думаю, что между двумя и пятью часами утра нам нанесли полсотни таких визитов. Этот обычай и по сей день широко распространен в этой части Юга.

Во времена рабства во всех южных штатах было принято на Рождество давать чернокожим неделю отдыха или позволять праздновать до тех пор, пока не заканчивалось «святочное полено». Подразумевалось, что всё это время мужчины, а нередко и женщины, будут беспробудно пить. Вот и в Таскиги и его окрестностях с первого дня Рождества чернокожие на целую неделю бросали работу и только после Нового года становились трудоспособны. Те, кто в другое время вовсе не употреблял крепкие напитки, считали своим долгом предаваться пьянству всю Рождественскую неделю. Повсюду царило безудержное веселье: люди палили из ружей, револьверов и взрывали порох. О священном значении этого праздника практически ничто не напоминало.

Во время этих первых рождественских каникул я съездил навестить людей, живущих на одной из больших плантаций. Было горько смотреть на то, как они, в своей бедности и невежественности, пытаются получить удовольствие от праздника, который для большей части страны был священным и милым сердцу.

В одной из хижин у пятерых ребятишек была лишь одна связка петард на всех, которую они разделили по-братски, чтобы отпраздновать рождение Христа. В другой хижине, где собрались не менее полудюжины человек, в качестве угощения были лишь имбирные пряники стоимостью не более десяти центов, купленные накануне в лавке. У другой семьи и вовсе было лишь несколько кусочков сахарного тростника. Еще в одной лачуге я не увидел ничего, кроме нового кувшина с дешевой и скверной водкой, который муж и жена вовсю распивали, несмотря на то, что муж был одним из местных священников. В других домах единственной радостью были яркие цветные рекламные карточки, которые им удалось раздобыть, или новый пистолет. В большинстве случаев в хижинах не было ничего, что напоминало бы о пришествии Спасителя, кроме того, что люди перестали работать в полях и бездельничали дома. Всю неделю по вечерам люди шли «резвиться», как они это называли, в одну из хижин на плантации. Это были своего рода грубые танцы, где пили много спиртного, палили из пистолетов, а поссорившись, пускали в ход бритвы.

В ходе моего рождественского визита я встретил пожилого цветного человека, одного из множества местных проповедников, который пытался мне доказать, ссылаясь на изгнание Адама из рая, что Бог проклял всякий труд и поэтому работать грешно. Исходя из этих соображений, этот человек старался работать как можно меньше. В тот момент он был безмерно счастлив, поскольку прожил, как он выразился, единственную свободную от греха неделю в году.

В школе мы приложили особые усилия, чтобы донести до наших учеников истинный смысл Рождества и научить их правильно отмечать этот праздник. И мы настолько преуспели в этом, что я с уверенностью могу сказать, что Рождество теперь празднуют иначе не только в окрестностях Таскиги, но и везде, куда бы ни поехали наши выпускники.

Сейчас в Таскиги существует замечательная традиция – на Рождество и День благодарения наши ученики и выпускники самоотверженно посвящают свой досуг тому, чтобы сделать комфортнее и счастливее жизнь других людей, особенно несчастных. Не так давно несколько наших юношей провели каникулы, ремонтируя хижину беспомощной семидесятипятилетней старухи. В другой раз я однажды вечером сообщил присутствующим в часовне после молитвы, что один очень бедный студент страдает от холода, потому что у него нет пальто. На следующее утро в мой кабинет принесли сразу два пальто для него.