Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 16)

Однако я с радостью хочу отметить, что в настоящее время обычай голосовать назло белому человеку только потому, что он белый, практически исчез, и наш народ учится выбирать, руководствуясь собственными взглядами и учитывая интересы обеих рас.

Я приехал в Таскиги, как я уже говорил, в начале июня 1881 года. Весь первый месяц я искал помещение для школы и ездил по Алабаме, изучая реальную жизнь людей, особенно в судебных округах, и рассказывая о школе представителям того класса, который я хотел бы в ней видеть. В основном я путешествовал по проселочным дорогам на телеге или повозке, запряженной мулом, ел и спал вместе с людьми в их маленьких хижинах, видел их фермы, школы и церкви. Поскольку в большинстве случаев о моем приезде не было известно заранее, я имел возможность увидеть реальную, повседневную жизнь людей.

В районах плантаций я обнаружил, что, как правило, вся семья спала в одной комнате, причем помимо ближайших родственников в той же комнате порой спали также дальние родственники, а иногда и вовсе чужие люди. Мне не раз приходилось выходить из дома, чтобы приготовиться ко сну, или ждать, пока все улягутся спать. Обычно мне устраивали место для сна на полу или предлагали спать с кем-то вместе на одной кровати. Внутри дома редко отводилось место для умывания или мытья рук, но во дворе обычно был рукомойник.

Традиционной пищей этих людей были жирная свинина и кукурузный хлеб. В иных домах меня могли угостить лишь хлебом и «коровьим горохом», сваренным в простой воде. Люди, казалось, просто не представляли, что есть другие виды пищи, причем мясо и муку, из которой делали хлеб, они покупали по высокой цене в городском магазине, несмотря на то, что на земле вокруг хижины при должной ее обработке можно было вырастить почти все виды садовых овощей. Создавалось впечатление, что их единственной целью было посадить на своем участке как можно больше хлопка, и нередко хлопковое поле доходило до самых дверей жилища.

В этих хижинах я часто обнаруживал швейные машины, которые были куплены или покупались в рассрочку по цене, доходящей до шестидесяти долларов; или изящные часы, за которые домочадцы заплатили по двенадцать или четырнадцать долларов. Помню, как однажды я зашел на ужин в одну из таких хижин, и когда мы сели за стол, четверо членов семьи и я, на нас пятерых была одна вилка. Естественно, я ощущал себя неловко. А в углу той же хижины стоял орган стоимостью шестьдесят долларов, кредит за который выплачивается ежемесячно. Подумать только, одна вилка на всех и орган за шестьдесят долларов!

В большинстве случаев швейная машинка стояла без дела, часы были настолько никчемными, что показывали неправильное время (а если бы они шли правильно, то в девяти случаях из десяти в семье не было никого, кто знал бы, как определять время), органом и подавно почти не пользовались, поскольку мало кто из чернокожих умел на нем играть.

В тот раз, когда семья собралась за столом, пригласив меня на ужин, было очевидно, что для них это было непривычно и делалось только ради меня. Обычно, когда они вставали утром, жена клала на одну сковороду кусок мяса, а на другую кусок теста, и через десять-пятнадцать минут завтрак был готов. Муж брал свои хлеб и мясо и съедал их по дороге в поле. Мать присаживалась в углу и ела свой завтрак иногда из тарелки, а порой прямо из сковородки, дети же ели свою порцию хлеба и мяса, бегая по двору. Ели, ясное дело, руками. В то время года, когда мяса было мало, детям, которые были слишком маленькими и слабыми, чтобы работать в поле, мясо вообще доставалось редко.

После завтрака, практически не заботясь о доме, вся семья, как правило, отправлялась на хлопковое поле. Каждого ребенка, который был достаточно большим, чтобы нести мотыгу, заставляли работать, а младенца (а как минимум один младенец в семье обычно был) укладывали в конце ряда хлопчатника, чтобы мать могла уделить ему немного внимания, когда закончит обрабатывать свою грядку. Обед и ужин мало чем отличались от завтрака.

Так семья жила изо дня в день, кроме субботы и воскресенья. По субботам по меньшей мере полдня, а то и весь день семья проводила в городе. Смысл поездки в город, я полагаю, заключался в том, чтобы сделать покупки, хотя всё, на что у семьи хватало денег, легко мог за десять минут купить один человек. Тем не менее все члены семьи оставались в городе большую часть дня, и почти всё это время они слонялись по улицам или сидели где-нибудь, куря или жуя табак, даже женщины. Воскресенье обычно тратилось на какое-то большое собрание. Выяснилось, что, за редким исключением, в тех округах, которые я посетил, урожай был заложен, но большинство цветных фермеров увязли в долгах. Штат не мог построить школы в сельских районах, и занятия обычно проводились в церквях или бревенчатых хижинах. Не раз во время своих путешествий я видел дома, которые использовались в качестве школы, где отопления в зимний период не предусматривалось, поэтому приходилось разводить костер во дворе, и учитель с учениками то и дело выходили из дома на улицу греться. Большинство учителей в этих сельских школах, как выяснилось, были крайне плохо образованны, да и с точки зрения нравственности были весьма посредственными. Учебный год длился всего три или пять месяцев. В школах практически не было инвентаря, разве что изредка встречалась шершавая классная доска. Помню, как однажды я зашел в школу, а точнее в заброшенную бревенчатую хижину, служившую школой, и увидел пятерых учеников, учивших урок по одной книге. Двое из них сидели на передней скамье, держа перед собой учебник, еще двое заглядывали им через плечо, а позади всех стоял пятый мальчуган, который ухитрялся рассмотреть что-то из-за спин всех четверых.

Сказанное мною о состоянии школ и квалификации учителей столь же верно и в отношении церквей и священнослужителей.

В ходе моей поездки я встречал весьма любопытных персонажей. В качестве примера своеобразного образа мыслей сельских жителей я расскажу о том, как попросил одного цветного человека лет шестидесяти рассказать мне что-нибудь о себе. Он сказал, что родился в Вирджинии, а в 1845 году был продан в Алабаму. Я спросил его, сколько рабов было продано одновременно. Он ответил: «Нас было пятеро – я, брат и три мула».

Описывая всё, что я видел в течение месяца разъездов по сельским районам вокруг Таскиги, я хотел бы, чтобы мои читатели тем не менее помнили о том, что было много обнадеживающих исключений из общего правила. Я так откровенно изложил всё, чему был свидетелем, главным образом для того, чтобы позже на этом фоне были отчетливо видны положительные изменения, произошедшие в обществе не только благодаря работе школы в Таскиги, но и других учебных заведений для чернокожих.

Глава VIII. Преподавание в конюшне и курятнике

Должен признать, что увиденное мною за месяц путешествий и изысканий оставило гнетущее впечатление. Работа, которую предстояло сделать, чтобы возвысить этих людей, казалась мне почти невыполнимой. Я был один на один с проблемой, и мне казалось, что всех моих усилий хватит лишь на то, чтобы на пару шагов приблизиться цели. Я задавался вопросом, смогу ли я чего-то добиться и стоит ли вообще пытаться.

После месяца наблюдения за реальной жизнью цветных людей я как никогда ранее убедился в одном – для того, чтобы помочь им занять более высокое положение, понадобится нечто серьезнее, чем обычная имитация существовавшей в то время в Новой Англии системы образования. Яснее, чем когда-либо прежде, я осознал мудрость системы, которую генерал Армстронг внедрил в Хэмптоне. Я понял, что, если детей тех чернокожих, за которыми я наблюдал в течение месяца, каждый день по несколько часов обучать исключительно теоретическим наукам, это будет напрасной тратой времени.

После консультации с жителями Таскиги я назначил дату 4 июля 1881 года днем открытия школы в небольшой хижине и церкви, которые стали местом ее размещения. В открытии новой школы были очень заинтересованы как белые люди, так и цветные, и приближающийся день открытия вызвал бурные дискуссии. В окрестностях Таскиги было немало белых людей, которые относились к идее без особого энтузиазма. Они сомневались в целесообразности обучения чернокожих и опасались, что это может испортить отношения между расами. Многие думали, что ценность чернокожего для экономики штата снизится пропорционально тому, в каком объеме он получит образование. Эти люди боялись, что, получив образование, цветные не захотят больше работать на фермах и в качестве домашней прислуги.

Те, кто сомневался в необходимости создания новой школы, несомненно, представляли себе так называемого образованного чернокожего в цилиндре, позолоченных очках, c вычурной тростью, в лайковых перчатках и модных сапогах – одним словом, человеком, который будет зарабатывать на жизнь чем угодно, только не ручным трудом. Этим людям было трудно представить, что образование может создать какой-то иной тип цветного человека.

Мне пришлось преодолеть немало трудностей на пути к открытию маленькой школы, но как тогда, так и в течение следующих девятнадцати лет ее существования среди многочисленных друзей школы в Таскиги было два человека, к которым я всегда мог обратиться за советом и помощью и которым я во многом обязан успехом своего начинания. Один из них – белый человек и бывший рабовладелец, мистер Джордж В. Кэмпбелл, другой – чернокожий и бывший раб, мистер Льюис Адамс*. Именно они просили генерала Армстронга порекомендовать им учителя.