Букер Вашингтон – Воспрянь от рабства. Автобиография (страница 14)

Отправляясь в Хэмптон, чтобы выступить с этой речью, я в основном двигался по тому же самому маршруту, что и шесть лет назад, когда я впервые решил поступить в институт, только теперь на всём его протяжении была железная дорога и я мог проехать весь путь на поезде. Я постоянно сравнивал его со своим первым путешествием. Думаю, не будет преувеличением сказать, что жизнь и чаяния человека редко столь разительно меняются за пять лет.

В Хэмптоне учителя и студенты очень радушно меня встретили. Я обнаружил, что за время моего отсутствия Хэмптонский институт с каждым годом становился все ближе к реальным нуждам и условиям жизни нашего народа, производственное и академическое обучение значительно улучшилось. Программа школы разрабатывалась не по образцу какого-либо другого существовавшего тогда учебного заведения, все улучшения осуществлялись под чутким руководством генерала Армстронга исключительно ради удовлетворения существовавших на тот момент потребностей цветного населения. Мне кажется, что слишком часто, занимаясь миссионерской и просветительской работой среди слаборазвитых народов, люди поддаются искушению учить их по образовательному шаблону, созданному более века назад, или копировать то, что делается в данный момент в других общинах за тысячу миль от того места, где они работают, не учитывая при этом индивидуальные особенности своих подопечных или поставленной цели. В Хэмптонском институте всё было иначе.

Моя речь на церемонии вручения дипломов, похоже, понравилась всем, и о ней было сказано много добрых и ободряющих слов. Вскоре после моего возвращения домой в Западную Вирджинию, где я планировал продолжить преподавание, я снова с удивлением получил письмо от генерала Армстронга, в котором он просил меня вернуться в Хэмптон в качестве преподавателя, а также для продолжения моей учебы. Это было летом 1879 года. Вскоре после того, как я начал свою преподавательскую карьеру в Западной Вирджинии, я выбрал четырех самых многообещающих учеников, помимо двух своих братьев, о которых я уже упоминал, и уделил особое внимание их подготовке в надежде отправить их в Хэмптон. И они действительно туда поступили, и всех их учителя сочли настолько хорошо подготовленными, что зачислили сразу в продвинутые классы. Это, по-видимому, и стало причиной, по которой меня пригласили преподавать в Хэмптонском институте. Один из тех молодых людей, которых я подготовил к поступлению в Хэмптон, – доктор Сэмюэл Э. Кортни*, теперь он успешный врач в Бостоне и член школьного совета этого города.

Примерно в это же время генерал Армстронг впервые проводил эксперимент по обучению в Хэмптоне индейцев. Мало кто тогда верил, что индейцы способны получить образование и воспользоваться им. Генерал Армстронг был полон решимости проводить этот эксперимент систематически и в больших масштабах. Он привел из резерваций в западных штатах более ста диких и по большей части совершенно невежественных молодых людей. Особая работа, которую генерал хотел мне поручить, заключалась в том, чтобы я стал своего рода «наставником» для индейских юношей и девушек, то есть я должен был жить с ними в одном корпусе и отвечать за их дисциплину, одежду, порядок в комнатах и тому подобное. Предложение было очень заманчивым, но я так полюбил свою работу в Западной Вирджинии, что не хотел ее бросать. Тем не менее я заставил себя сделать это. Отказаться от службы, которую мне предлагал генерал Армстронг, для меня было немыслимо.

Прибыв в Хэмптон, я поселился в корпусе, где проживало семьдесят пять индейских юношей и девушек. Я был единственным человеком в здании, не принадлежавшим к их расе. Поначалу я сильно сомневался в том, что смогу преуспеть. Я знал, что среднестатистический индеец считал себя выше белого человека, не говоря уже о чернокожем, во многом потому, что чернокожие смирились с положением рабов – чего индеец не сделал бы никогда. Во времена рабства индейцы сами владели большим количеством рабов в своих резервациях. Помимо этого, существовало распространенное мнение, что попытка обучить и цивилизовать краснокожих в Хэмптоне обречена на провал. Я очень осторожно приступил к делу, осознавая лежащую на мне огромную ответственность. Как бы то ни было, я верил в успех. Потребовалось совсем немного времени, чтобы индейцы начали полностью мне доверять, и даже более того, мне удалось завоевать их любовь и уважение. Я убедился, что они почти ничем не отличаются от других людей – при добром отношении покладисты, при дурном – упрямы. Они всячески старались мне угодить, сделать мою жизнь более счастливой и комфортной. Думаю, сложнее всего им было смириться с необходимостью подстричь свои длинные волосы, прекратить носить одеяла и бросить курить, но дело в том, что ни один белый американец никогда не будет считать представителя другой расы цивилизованным, пока он не начнет носить одежду белого человека, есть пищу белого человека, не заговорит на языке белого человека и не будет исповедовать религию белого человека.

Если не принимать во внимание сложностей, возникающих при изучении индейцами английского языка, я не заметил особой разницы между ними и чернокожими при освоении наук и ремесел. Я с неизменной радостью наблюдал за тем, как чернокожие всячески старались помогать индейцам. Правда, были и те, кто считал, что индейцев не следует принимать в Хэмптон, но они были в меньшинстве. Всякий раз, когда их просили об этом, чернокожие ученики охотно соглашались жить в одной комнате с индейцами, чтобы те скорее освоили английский язык и цивилизованные манеры.

Я часто задавался вопросом, найдется ли в этой стране учебное заведение для белых, чьи студенты столь радушно приняли бы в свои ряды более ста представителей другой расы, как чернокожие ученики Хэмптона приняли краснокожих. Мне часто хотелось сказать белым, что они поднимаются выше пропорционально тому, как они помогают возвыситься другим, и чем неблагополучнее раса, чем ниже уровень ее развития, тем выше поднимается человек, оказывающий ей помощь.

Это напомнило мне разговор, который однажды состоялся у меня с достопочтенным Фредериком Дугласом*. В свое время мистер Дуглас путешествовал по штату Пенсильвания и был вынужден из-за своего цвета кожи ехать в багажном вагоне, несмотря на то, что он заплатил за свой проезд ту же цену, что и другие пассажиры. Когда несколько белых пассажиров вошли в багажный вагон, чтобы утешить мистера Дугласа, один из них сказал ему: «Мне очень жаль, мистер Дуглас, что вас унизили подобным образом». Мистер Дуглас поднялся с ящика, на котором сидел, и, выпрямившись во весь рост, ответил: «Они не могут унизить Фредерика Дугласа. Никто не сможет унизить мою душу. Подобное обращение унижает не меня, а тех, кто так поступает со мной».

В одной части страны, где закон предусматривает разделение по расовому признаку в поездах, я в свое время был свидетелем довольно забавного случая, который показал, как сложно порой понять, где начинается черный и заканчивается белый.

Был один человек, который в своей общине считался черным, но при этом цвет его кожи был настолько светлым, что даже эксперту пришлось бы потрудиться, чтобы причислить его к чернокожим. Этот человек ехал в той части поезда, которая предназначалась для цветных пассажиров. Когда к нему подошел проводник, было видно, что он в замешательстве. С одной стороны, если человек был чернокожим, то проводнику не следовало отправлять его в вагон для белых; с другой, если он был белым, проводник не хотел оскорблять его, спрашивая, не является ли он чернокожим. Служащий внимательно осмотрел его, изучив волосы, глаза, нос и руки, но всё равно казался озадаченным. Наконец, чтобы устранить сомнения, он наклонился и взглянул на ноги пассажира. Когда я увидел, что проводник разглядывает ноги этого человека, я сказал себе: «Теперь всё станет ясно». Так оно и вышло. Проводник быстро определил, что этот пассажир – чернокожий, и позволил ему остаться на своем месте. Я поздравил себя с тем, что моя раса, к счастью, не потеряла одного из своих представителей.

Мой опыт показывает, что лучший способ распознать истинного джентльмена – понаблюдать за тем, как он относится к представителям менее удачливой расы, чем его собственная. Наглядный тому пример – поведение джентльмена-южанина старой закалки по отношению к его бывшим рабам или их потомкам.

Примером того, что я имею в виду, может служить история о Джордже Вашингтоне, который, встретив однажды на дороге цветного человека, вежливо приподнявшего шляпу, сделал то же самое. Некоторые из его белых друзей, которые стали свидетелями этого инцидента, критиковали Вашингтона за этот поступок. В ответ Джордж Вашингтон сказал: «Неужели вы думаете, что я позволю бедному, невежественному цветному человеку быть более учтивым, чем я?»

Будучи наставником индейцев в Хэмптоне, я на собственном опыте пару раз испытал действие кастовой системы в Америке. Один индейский мальчик заболел, и я должен был отвезти его в Вашингтон и доставить к министру внутренних дел, чтобы получить документ, разрешающий ему вернуться в свою западную резервацию. Тогда я был довольно несведущ в том, как устроен мир. Во время путешествия в Вашингтон на пароходе, когда позвонили к обеду, я специально ждал и не входил в столовую до тех пор, пока большинство пассажиров не закончило свою трапезу, и только тогда отправился со своим подопечным в столовую. Стюард вежливо сообщил мне, что индейца они обслужить могут, а меня – нет. Я так и не смог понять, как ему удалось различить оттенки кожи, на мой взгляд, мы с индейцем были приблизительно одного цвета. Стюард, однако, видимо, был экспертом по этой части. То же самое произошло и в той гостинице в Вашингтоне, которую мне и моему протеже рекомендовал директор Хэмптона: индейца приняли охотно, а меня – нет.