Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 64)

— А большой шар?

— Выдумка Одетты. Шар по твоему приказанию спускается и поднимается по плоскости. Действует с помощью электромагнита на батарейке и управляется из-за кулис.

— Кругом одни фокусы! — пробормотал Дутр.

— Точно! Именно фокусы! — воскликнул Людвиг. — Все, что ты видишь — липа, надувательство и вранье! Ты сказал чистую правду! Шпаги?

Он вооружился одной из шпаг и ткнул ею в стену: клинок ушел в перегородку.

— Осторожнее! — невольно крикнул Дутр.

Людвиг повернулся и презрительно швырнул шпагу на пол.

— Не надо никаких «осторожнее»! Клинок складывается и убирается в рукоятку. Весь остальной реквизит в том же духе. Внушает здесь симпатию только вот что.

Он снял с клетки платок, просунул руку и вытащил трепещущую крыльями голубку.

— Подставь ладонь.

Голубка осторожно пошла по незнакомой руке, повернулась, помогая себе распущенными крыльями, круглый ее глазок подергивался кожистой пленкой. Вид у нее был удивленный и беззащитный. Дутр невольно коснулся губами теплой шейки, и прикосновение крыльев к щекам показалось ему нежным прикосновением веера.

— Вторая точь-в-точь такая же, — сказал Людвиг. — Отличить их невозможно.

Дутр посадил голубку обратно в клетку и задумчиво посмотрел на двух пленных птичек. Позади себя он услышал, как Людвиг сплюнул и сказал с отвращением своим скрипучим неживым голосом:

— И они… Они тоже… фокус!

— Я полагал, что это ваша работа, — сказал Дутр не оборачиваясь.

— Моя? — возмущенно крикнул Людвиг. — Ты еще не видел, как я работаю. Я жонглер. Я не дурю головы. А от всего этого вранья можно спятить. Меня не удивляет, что твой отец…

Дутр тут же двинулся в атаку:

— Что мой отец? Что? Он умер от сердечного приступа. Людвиг задумчиво смотрел на кончик своей сигары.

— Разве я сказал, что не от сердечного? Давай-ка, паренек, за работу! Если что-то понадобится, спросишь у Владимира.

И Дутр первый раз в жизни принялся за работу. Он вставал в шесть утра, как в коллеже, кормил голубок и открывал окошко фургона. Влажный мартовский воздух врывался вместе с запахом конюшни и свежей соломы. В одних трусах Дутр принимался за гимнастику. Занимался он до изнеможения, с озлоблением повторяя и повторяя самые трудные упражнения. Иногда, вконец измотанный, он ложился, но вспоминал о сестричках-близнецах, вытаскивал корзину, сворачивался и укладывался в нее. С каждым днем крышка опускалась все ниже. Потом с махровым полотенцем на шее он переходил улицу и умывался в умывальной мюзик-холла, слыша, как всхрапывают лошади, как они стучат копытами. Это были лучшие минуты дня. Дутр любил густые запахи конюшни, любил деревенские звуки, любил сваренный Владимиром кофе, который они пили в баре пустого фойе. Владимир вопросительно прищуривался; Дутр, отпив первый глоток, поднимал большой палец. Владимир широко улыбался и поглаживал живот. Так они по утрам беседовали. Полчаса Дутр занимался маленькими гантелями. Он подбрасывал их и ловил — правой рукой, левой, правой… Ладони у него горели. На тыльной стороне вспухали вены. Он позволял себе короткую передышку и выкуривал сигарету. В соседнем фургоне просыпалась Одетта. И Людвиг тоже. Дутр слышал, как они шептались. Сам он замирал. Ему хотелось плакать. Зато голубки хлопали крыльями, и по воздуху летали белые пушинки. Дутр машинально вытаскивал доллар и подбрасывал его. Но он не гадал, он только смотрел на орла на жердочке и на грубоватый профиль женщины по имени Либерти. В восемь Людвиг выходил из фургона с сигаретой в зубах. Дутр отправлялся к Одетте.

— А вот и мой бульдог пришел, — встречала его Одетта, — Мог бы и поздороваться.

Она потягивалась, зевала, а Дутр тем временем варил шоколад. Потом десять минут она делала за ширмой зарядку. Дутр слышал, как она вздыхает, ворчит, охает, и мазал маслом хлеб. Одетта кричала из-за ширмы:

— Не молчи! Расскажи что-нибудь! Ты что, думаешь, эта мерзкая гимнастика мне в радость?

Из-за ширмы она появлялась в халате — потная, с голыми в синих жилках ногами — и тут же садилась за стол.

— Дурь какая-то, — говорила она с набитым ртом. — Чем больше занимаешься зарядкой для похудания, тем больше хочется есть.

Она не спешила вставать из-за стола: показывала всякие фокусы, сворачивала одной рукой сигарету и смеялась теплым горловым смехом, от которого Дутр цепенел.

— Мне нельзя всего этого, — доверительно говорила она. — Я много ем, курю. И все себе во вред. Но я посылаю всех докторов к черту! Только начни их слушаться, и…

И, понижая голос, она переходила к воспоминаниям:

— Знаешь, я ведь не всегда была старой шлюхой…

С этими словами она открывала свою шкатулку с призраками — так она ее называла — и доставала из нее фотографии, газетные вырезки. Ворошила их согнутым, похожим на кошачий коготок, пальцем.

— Смотри!.. «Берлинер Тагерблат»… «Дейли Миррор»… «Фигаро»…

Заметки были обведены то красным, то синим карандашом. Все фотографии были похожи друг на друга — одинаково туманные, с резкими тенями, искажающими лицо. Одетта — баядерка, султанша, маркиза, сеньорита. Нахмурив брови, Дутр быстро проглядывал их. Одетта долго копалась в шкатулке, а потом так же долго сидела с вырезками в руках, в задумчивости шевеля губами.

— Все еще изменится, — говорила она шепотом. — Раз близняшки согласны!

Дутр мыл посуду. Одетта сидела на полу и работала с карандашом в руках, разговаривая сама с собой вполголоса.

— Спектакль… Настоящий спектакль из трех-четырех связанных между собой частей… Вот чего никак не желал понять твой отец… Театральная пантомима с переменой декораций, с неожиданными эффектами… Одних фокусов на сегодня мало.

День продолжался. Людвиг учил Дутра обращаться с реквизитом. Или же Дутр тренировался самостоятельно, а Владимир смотрел на него. Единственное, чего избегал Дутр, — так это веревки, которой на протяжении многих лет связывали профессора Альберто. Она лежала в углу, свернутая восьмеркой и перетянутая посередине. Дутр подбрасывал доллар, ловил на ладонь, делал вид, что прячет его в левой руке, показывая правую… Владимир одобрительно кивал, аплодировал.

— Красиво, — говорил он, слегка картавя. — Владимир считает, что красиво.

Но красивого пока ничего не было. Напротив, все получалось безобразно. Дутр ожесточенно ругал себя и начинал сызнова, но кончал опять проклятьями, прикусив губу и злобно стиснув зубы. Устав, он усаживался рядом с Владимиром и угощал его сигаретой. Иногда он пытался расспросить его. Откуда он родом? Всегда ли занимался цирковым ремеслом? Владимир, сцепив руки, покачивал ими между колен.

— Не помню, — говорил он. — Война… Плохое дело.

В глубине фургона стоял верстак, и на нем с удивительным искусством Владимир мастерил всевозможные мелкие приспособления по рисункам Одетты.

— Почему ты не хочешь заняться фокусами? — спрашивал Дутр. — С твоей-то ловкостью!

Владимир морщил лоб, и волосы, упав, закрыли ему брови.

— Не велено, — объяснил он наконец. — Владимир… боится.

— Чего ты боишься? Ты же знаешь, как сделаны все приспособления. Ты сам их делаешь.

Владимир вытер нос, испуганно глядя на Дутра.

— Не доверяю! — сказал он.

Но гораздо чаще они молча сидели один подле другого. Дутр дожидался вечера, представления, как награды. С восьми часов он уже бродил за кулисами, стоял возле артистических, где гримировались актеры, вслушивался в прилив голосов, восклицаний, смеха по другую сторону занавеса. Зрелище полутемного зала — белизна лиц, блеск глаз, дыхание… Дутр наклонялся, вглядываясь со сцены в эту бездну, она манила его, томя тоской и тревогой. Раздавался гром духовых и ударных, толпа в зале потихоньку раскачивалась, словно гигантский шуршащий змей. Каждый вечер — та же тошнота, та же паника. Дутр проскальзывал в фойе и взбегал по лестнице, ведущей к верхним ярусам. Вместе с толпой матросов, девиц, разноязыких иностранцев он добирался до галерки, находил себе свободное местечко и, увидев перед собой освещенную сцену, вновь чувствовал панический ужас. На этой сцене он видел себя: он стоял там один, беззащитный перед хохотом и свистом. Ладони у него сразу же становились влажными. Но занавес медленно полз вверх, и Дутр, прикрыв глаза, смотрел свой любимый сон. Золотоволосые сестрички приветствовали публику. Дутр забывал обо всем. Глаза его перебегали с одной на другую в блаженном изумлении — нет, он не мог их различить!.. Сверху сквозь синеву сигаретного дыма он видел две белокурые головки, две фигурки, настолько похожие, что одна казалась точной копией и отражением другой. На этой их немыслимой похожести — похожести, от которой становилось не по себе, — и строился номер. Одна из сестер смотрелась в зеркало — в пустую деревянную раму, а другая повторяла каждое ее движение, превращаясь в зеркальное отражение. Дутр подпадал под власть магических чар. И когда наконец Хильда — нет, наверное, Грета — входила в волшебное зеркало, чтобы слиться со своим двойником, Дутра будто освобождали от гнетущей его смутной тяжести. Продолжение спектакля его не интересовало. Медленно, на ватных ногах, он спускался вниз и словно сквозь вату слышал музыку. Держась рукой за стенку, миновал фойе и добирался до артистических. Сестрички переодевались, не прикрывая дверь, и он видел их рядом, полуодетых, неправдоподобно одинаковых, смеющихся так звонко, что им откликалось эхо. Дутр жадно, без малейшего чувства неловкости разглядывал их, как разглядывал бы больших кукол за стеклом витрины. Глаза у них были кукольные, они блестели как живые, но в них не было глубины — прекрасные глаза, сделанные из неведомого материала, и похожие на чудесное украшение, глаза, которые не затеняла ни единая мысль. Девушки выговаривали непонятные слова и, возможно, сами толком их не понимали. Дутр смотрел на них, прислонившись плечом к косяку и засунув руки в карманы. Нет, они были не девушки-феи, они были девушки-игрушки, удивительно бело-розовые в своих соблазнительных комбинашках. И одевались они одними и теми же движениями, привыкнув всегда работать вместе. «Сказка», — думал Дутр. Но нет, пожалуй, и не сказка, если ему так хотелось прижать их обеих к себе и уткнуться лицом в воздушную пену золотых волос. Ощутив это, он медленно отворачивался, словно получил болезненный удар, и искал взглядом дверь, где толпились артисты, приготовившиеся к выходу. С чувством неловкости смотрел он на важных клоунов с завитыми бровями и галстуком-бабочкой в горошек, похожим на размашистые крылья, на арлекинов в робах с блестками, на эквилибристов с детскими велосипедами, на наездника в генеральской форме и на свою мать, одетую маркизой, с высоко поднятой полуобнаженной грудью в кружевах, мушкой на щеке и большим веером.