Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 65)

— Куда ты? — спрашивала она.

— Пойду поработаю, — тихо отвечал он.

Он возвращался в фургон, усаживался на край кровати — той кровати, на которой умер профессор Альберто, — и ждал. «Ничего, — думал он. — Пройдет. Когда-нибудь я проснусь». Подумав так, он поворачивался на бок и мгновенно засыпал. А проснувшись поутру, понимал, что жизнь, живая и настоящая, начнется для него вечером. Утром, ровно в шесть часов, он кормил голубок.

Он делал большие успехи. «В него, ты в него», — повторяла Одетта. И Людвиг признавался время от времени:

— Ты меня поражаешь, малыш. Просто поражаешь.

Случалось, Дутр вспоминал о кладбище, но чаще думал о мюзик-холле. Сперва он тренировался с монетой, потом с шариками, после шариков — с картами. Руки думали самостоятельно и действовали тоже, они взрослели у него на глазах, а он видел перед собой только сестричек, одних сестричек. Изредка он примерял отцовский фрак и осторожно, привыкая, прохаживался в нем, зажав в руке доллар.

— Альберто не умер, — шутил Владимир.

— Помолчи! — обрывал его Дутр. — Так не шутят.

Вскоре Одетта начала репетировать новый номер и запретила Дутру входить в фургон с реквизитом. Она еще только нащупывала ходы, не была уверена в эффектах. Хильда и Грета, очень озабоченные, приходили сразу после завтрака, и все вчетвером вместе с Одеттой и Людвигом они запирались в фургоне. Людвиг не выказывал ни малейшего воодушевления. Одетта на всех бросалась. Владимир по целым дням копался в моторе старичка-«бьюика».

— К концу месяца, — сообщил он как-то Дутру. — Мы впятером…

И его левая рука прошлась по ладони правой.

Вскоре Дутр был посвящен во все секреты, так как и ему была отведена роль в спектакле. Одетта в больших очках в черепаховой оправе, с кипой бумаг в руках руководила репетициями как заправский режиссер, покрикивая и распоряжаясь.

— Ну как тебе?

Дутр, потрясенный увиденным, молчал.

— Мне вся эта возня осточертела, — продолжала Одетта, — но говорить о нас будут.

В начале апреля они пустились в путь в Брюссель.

IV

Успех обеспечен — это стало ясно уже после первого отделения. Журналисты толпились в гримерной, где Одетта переодевалась. Вопросы сыпались со всех сторон. Не вынимая изо рта сигареты, она, тщательно взвешивая слова, холодно отвечала.

— Что натолкнуло вас на мысль о подобном представлении? — выкрикнул репортер из «Либр Бельжик».

— Я часто читаю детективы, — ответила Одетта, и карандаши торопливо забегали по блокнотам. — Однажды я подумала, что несколько наших номеров могут послужить основой для таинственной детективной истории, и эта мысль показалась мне забавной…

Она заготовила свою речь заранее, но говорила с запинками, словно подыскивала слова.

— Ошибка большинства иллюзионистов, — продолжала она, — в том, что они дробят представление. Номер следует за номером, и спектакль становится фрагментарным. Вы ведь понимаете, что я имею в виду? Для того чтобы объединить номера в нечто целое, артисту приходится много говорить, иногда даже слишком много… В моем спектакле нет болтовни. Мы работаем на пластике, мы играем.

— С помощью вашего искусства вы достигли иллюзионизма кино, — сказал журналист из «Суар».

— Если хотите, да. Что-то вроде киноиллюзии.

Одетта пригладила гребешком короткие волосы, надела черный жакет. Фотовспышка заставила ее прищуриться, после чего она надела свои большие очки в черепаховой оправе и стала похожа на преуспевающую деловую женщину.

— А девушка, которая с вами работает, — откуда она? — спросил корреспондент из «Телеграф».

— Аннегре — сирота. Я подобрала ее в Германии.

— Она прехорошенькая! А молодой человек?

— Мой сын, — улыбнулась Одетта. — Он жутко трусит, но об этом вы не пишите. Он только начал выступать.

Прозвонил звонок, возвещающий конец антракта.

— Я иду с вами, — сказала Одетта. — В последнем действии я не участвую. Отметьте особо, что последнее действие ведут целиком Аннегре и Пьер. Внимание их подбодрит, они его заслужили.

Одетта вышла первой, за ней, возбужденной толпой, — журналисты. Занавес пополз вверх, и публика сразу же захлопала. Одетта вместе с журналистами уселась в первом ряду.

Постановка была роскошной. На едва освещенной сцене — гостиная замка, украшенная старинными гобеленами. На часах бьет три. В замке все спят. Вдруг легкий скрип. Дверь приоткрывается. Луч электрического фонарика обегает гобелены, выхватывает столик, потом кресло. На пороге бесшумно возникает темная фигура. Грабитель. Вернее, грабительница. Играет ее Аннегре. Она кажется голой в своем черном, отливающем атласом, как кожа, трико. На галерке восхищенно присвистывают, слышатся звуки поцелуев и следом — возмущенное шиканье. Воцаряется тишина, да такая, что в зале становится слышен шум с улицы. Грабительница подкрадывается к застекленному шкафчику, где сверкают драгоценности и серебро. Одним молниеносным движением она взламывает дверцу и опускает добычу в мешок, висящий у нее на шее. Через миг шкаф уже пуст, но мешок остается таким же плоским. Грабительница переходит ко второму шкафу. Публика следит за ней затаив дыхание. Вот девушка ставит фонарь на консоль, и теперь отчетливо видно каждое движение ее рук в черных перчатках. Черные руки бережно берут безделушку за безделушкой и опускают в мешок.

— Потрясающе! — шепнул журналист на ухо Одетте.

Грабительница спешит. Она открывает мешок пошире и ссыпает в него все подряд. В зале раздаются нервные смешки. Девушка шарит по комнате фонарем. Часы на каминной полке. Не станет же она приближаться к камину: взмах рукой, и часов как не бывало. Но мешок все такой же плоский. В зале вспыхивают аплодисменты, как огонь пробегают они по партеру, потом по ложам. Грабительница на сцене торопится. Это уже не ограбление, это — переезд с квартиры. Старинные книги? Хоп! Они уже исчезли. Севрские вазы? Исчезли и они все в том же бездонном мешке. Молча и деловито грабительница поворачивает то вправо, то влево. И вдруг вспыхивает хрустальная люстра. Аплодисменты обрываются. На пороге стоит юный хозяин замка в халате. Застигнутая врасплох, грабительница медленно отступает, и нельзя не залюбоваться ее высокой грудью, гибкой линией длинных ног, соблазнительными бедрами. Волшебный мешок позабыт. Все засмотрелись на цветущую дразнящую молодость. Одетта подперла подбородок рукой. Она смотрит на Пьера. Его руки невольно тянутся к партнерше. Одетта понимает, что таит в себе его жест и почему лоб Пьера покрывается капельками пота. Дурачок!.. Грабительница пытается убежать. Он хватает ее, не пускает.

— Держи крепче! — раздается голос сверху из темного зала.

Сосед Одетты наклоняется к ней:

— Мне кажется, совет излишен.

Одетта пожимает плечами. Пьер тем временем находит веревку, туго-натуго привязывает грабительницу к стулу и медленно, очень медленно наклоняется к пленнице. Его губы касаются губ прелестной добычи. Зал конфузливо вздыхает. Одетта рвет программку в узкие-узкие ленточки.

— Перестарался, — бормочет она.

— Сценарий такого не предусматривал? — осведомляется журналист.

Одетта вздрагивает и меряет надоеду взглядом.

— Разумеется, предусматривает. Для него это допинг. Он перестает реагировать на публику.

Она смотрит на борющуюся парочку. Пленница оттолкнула сеньора. Чудо — веревка соскользнула на пол. Юный сеньор с громким щелчком замыкает на ней наручники. Напрасный труд. Она мигом освобождается от них. Вот она уже готова бежать. Еще секунда, и она исчезнет. Юноша достает револьвер. Грабительница замирает, но все ее откинутое назад тело говорит: нет, нет и нет! Движения ее так правдивы, мимика так совершенна, что невольно забывается, что происходящее — только спектакль. В мужчине бушует ярость обиды. В гневе он распахивает шкаф, вытаскивает оттуда корзину, открывает крышку. Девушка все поняла и все-таки не сдается. Она предпочитает скрючиться в корзине, и юный сеньор запирает ее на ключ. С жестокой улыбкой он выбирает среди развешанных шпаг самую длинную, пробует клинок. Одетта начинает терять терпение.

— Затягивает, затягивает, — шепчет она.

Пьер вставляет острие между прутьев и резким движением всаживает клинок. Громкий стон. Корзина начинает колыхаться. Секунда, и она вновь стоит неподвижно. Пьер вытягивает окровавленный клинок. Зал приглушенно вскрикивает от ужаса, потом взрывается рукоплесканиями. Позади юноши стоит грабительница в изумительном вечернем платье. Как могла она вылезти из корзины? Как могла в одну минуту переодеться? Тайна. Загадка. Но это та же самая девушка, белокурая, улыбающаяся, невинная и сладострастная. Все узнали ее, во всех она возбуждает желание. Она появилась рядом с юношей, словно недостижимая мечта любви. Журналисты в один голос воскликнули: «Фантастика! Потрясающе!» Одна Одетта сидит по-прежнему неподвижно.

Юный сеньор бросается ловить ускользающую добычу. Он хочет задушить ее. Но нет, у девушки припадок каталепсии. Она падает ему на руки застывшей неуклюжей куклой. Он оглядывается в растерянности, не зная, что делать с неживым, одеревенелым телом. Публика поднимает его на смех, свистит, шикает. Пьер избавляется от нелепого груза, он относит девушку на диван, кладет, прикрывает одеялом. Потом берется за телефон, говорит очень быстро и очень тихо. Возможно, просит о помощи. Затем с озабоченным видом подходит к дивану.