Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 66)

— Смылась! — предупреждает его кто-то.

Плечи Пьера опускаются. Он берется за край одеяла. Одетта чувствует: весь зал затаил дыхание.

— Чего ждешь? — кричит тот же голос.

Пьер сдергивает одеяло. Никого. Нет, впрочем, кто-то есть. Мнимая покойница стоит у двери в амазонке и задорной шляпке, сдвинутой на ухо, в зубах у нее цветок. Зал взрывается криками «Браво!»

— Примите мои поздравления! — восклицает один из журналистов. Зал неистовствует.

— Есть с чем… — бормочет Одетта глухо.

Три выстрела подряд. В зале вновь воцаряется мертвая тишина. Юный сеньор выстрелил в упор трижды. Красавица пошатнулась и упала на колени. Изо рта у нее хлещет кровь. Она падает. Это уже не игра, это — конец. Пьер поднимает труп, укладывает его в шкаф, вытирает руки. Шкаф медленно открывается. Красавица выходит из него в снежно-белом платье, обмахиваясь веером. Она так хороша, так призрачна, что в сердца присутствующих закрадывается тоска. Теперь она идет к молодому человеку, теперь его очередь бояться. Он отступает в ужасе, бросается к дверям, запирает одну, другую, прячет ключи. Видение не исчезает, оно следует за ним, чарующее, пугающее. Юный сеньор выбегает, хлопает последняя дверь, слышен скрежет ключа в скважине. Он запер свою любовь. Безумец! Разве любовь можно запереть?

Девушка с улыбкой подбирает веревку, лежащую возле стула. Она подносит ее к рампе, бросает на пол, помахивает над ней веером. Зрители кое-где встают. Слышны крики: «Сядьте! Да сядьте же!» Веревка шевелится. Повинуясь взмахам веера, она начинает подниматься вверх, словно изящная змейка, послушная воле заклинателя. Выше, все выше. Веер словно торопит ее, она разворачивается и, совершенно прямая, ползет вверх.

— Индийская веревка, — говорит один из журналистов.

Одетта кивает. Кольцо за кольцом разворачивается веревка. Девушка развязывает поясок. Стриптиз из самых целомудренных. Понятно, что девушка сбросит платье для того, чтобы подняться по веревке и сбежать. Падает поясок, рукава, юбка… Вопреки всем законам веревка стоит вертикально. Оркестр потихоньку наигрывает венский вальс. Прожектор окутывает голубым туманом ослепительное тело актрисы, превращая его в таинственно мерцающий витраж. Остальной свет гаснет, сцена погружается в полумрак. Горделиво стоит золотоволосая девушка перед сотнями зрителей. Плавным движением она отбрасывает веер, берется за веревку и лезет по ней вверх. Она уже поднялась до половины — призрачное, неземное видение. Все лица подняты к ней, все пристально следят за каждым ее движением, а музыка тихо терзает душу сожалением о несбыточном.

Ах, как хотелось бы удержать эту воздушную тень, которая наклонилась в последний раз и, прощаясь, машет рукой. Всхлипнула скрипка. Дрогнула веревка. Тишина становится невыносимой. Веревка раскачивается, скрипка смолкла. Волшебство кончилось. Веревка, падая, со свистом рассекает воздух. Но глаза все еще ищут исчезнувшее видение. Зал не решается вздохнуть. И тут дверь распахивается. Входит юный сеньор, следом за ним — полицейский. Вот теперь зал бушует. Все кричат, машут руками. Полицейский подходит и поднимает сброшенную одежду. Мягко взлетают две голубки и кружат вокруг растерянных мужчин. Зал аплодирует, в то время как разъяренный жандарм хватает и тащит за собой юного сеньора. Занавес падает, поднимается вновь. Зрители стоя вызывают Пьера и его партнершу. Артисты выходят, неловко кланяются. Яркие огни рампы освещают их юные, почти детские лица. Артисты собираются уйти. Крики усиливаются. Одетта потихоньку выскальзывает из зала и закрывается у себя в гримерной. Она ходит взад и вперед, курит и слушает, как за стеной вырастает успех, которого она желала себе от всей души. Она знает: завтра у нее будут приглашения из Франции, из Англии, от всей Европы. Она чувствует: фортуна ей улыбнулась. На аплодисменты ей наплевать. На что они ей, аплодисменты!

Стук в дверь. Принесли цветы! Букеты, корзины. В коридоре толпятся люди, протискиваются, приподнимаются на цыпочки. Только бы не сорвалось! Ах, как опасна любая неосторожность, намек, нечаянное слово! Ну наконец-то! Они! Она входит первой. Пьер задержался на пороге, приостановился, поднял руки над головой, благодарит поклонников. Отвернулся от них, вошел. Как он изменился! Одетта знает, что означает этот яркий блеск глаз, блуждающая улыбка, светящееся счастьем лицо. Актер расстался со стыдливой девственностью. В первый раз он слился любовном экстазе с толпой и теперь светится от гордости. Торжество его молодости причиняет боль. Странная грусть щемит сердце Одетты, отдаваясь колотьем под ложечкой.

— Закрой дверь, — говорит она.

Голос прозвучал так сурово, что Пьер вскинулся.

— Что?! Что-нибудь случилось?

— Пока нет. Где вторая?

Она сказала — вторая, потому что уже не могла понять, кто же прячется: Хильда? Грета?

— Где ей быть, как не у себя в гримерной, — благодушно отозвался Пьер.

— Надеюсь, что так… А если кто-то ее услышит, а?

Одетта схватила девушку за руку, повернула к себе и прокричала ей прямо в лицо длинную немецкую фразу.

— Да будет тебе! — остановил ее Дутр. — Что с тобой стряслось? Какие основания думать, что должно что-нибудь случиться? Владимир незаметно караулит дверь. Грета втихомолку переодевается. Чего тебе еще?

Одетта нервно раздавила окурок и взяла новую сигарету.

— Согласно. Все хорошо. Я не права. Но мне кажется, ты до конца не понимаешь, что мы висим на волоске. Ты не представляешь себе, как опасна наша затея.

— Опасна? Почему? Все уверены, что у меня одна партнерша. Это стало понятно уже после первого отделения.

— Ну так поговорим о твоей партнерше! — повысила голос Одетта. — Что это за чмоканье и лапанье на сцене, а?

Пьер указал подбородком на девушку, Одетта побледнела от ярости.

— Она ничего не понимает! Она дура! Набитая дура! Но мне нужно, чтобы она тоже кое-что поняла! Даже она! Запомни, мне не нужны импровизации на сцене!.. Пьер, милый, ты без ума от этих белых гусынь! И когда ты не работаешь, ты волен делать, что вздумается. Но имей в виду: на сцене — никаких сантиментов! Иначе это не работа!

Хильда улыбаясь нюхала букет за букетом. Одетта встряхнула Пьера за плечи.

— Ты можешь мне объяснить, что на тебя нашло?

— Сам не знаю. В голове помутилось. Если б она не сидела привязанной, я бы не решился…

Одетта окинула его испытующим взглядом. Он был в безупречном костюме. Волнистые волосы красиво ложились на виски. Выставленный вперед подбородок и выступающие скулы сказали Одетте, что ее сын вот-вот станет взрослым мужчиной, и у нее опять тоскливо засосало под ложечкой. Она понизила голос.

— Так это серьезно?

— Что?

— У вас с ней.

Он, набычившись, отвел взгляд.

— Великая страсть, да?

Она расхохоталась, не вынимая из рта сигареты.

— Надеюсь, ты любишь только одну?

У него приоткрылся рот, словно он получил удар под дых, даже кончик носа побелел.

— Пьер, — окликнула его ласково Одетта.

Пьер резко повернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью. Цветы прощально закивали головками. Одетта сунула руки в карманы жакета и приказала девушке по-немецки:

— Ran s!

Девушка послушно вышла. Одетта в пустой уже коридор выбросила ей вслед беспорядочной охапкой все букеты.

…Больше о сестричках Дутр с Одеттой не говорили. Работа не оставляла времени на жизнь, а жили они как в подполье. Хильда и Грета по очереди отсиживались в фургоне с реквизитом, стоявшем на боковой улочке перед служебным входом. Журналисты, театральные служащие и публика знали одну Аннегре — потрясающую актрису, переодевавшуюся быстрее, чем знаменитый Леопольдо Фреголи. По вечерам Владимир переносил очередную пленницу в корзине домой. Он же, перед тем как появиться в виде полицейского на сцене, занимался декорациями и светом. Доступа за кулисы не имел никто. Одетта приняла все меры предосторожности. Но чем ближе был спектакль, тем больше она тревожилась: проверяла исправность реквизита, крутила блок с невидимой нитью, привязанной к веревке. Владимир сидел на колосниках, еще раз осматривал крепления и поудобнее укладывал черное покрывало, которым заслонял Аннегре, чтобы она стала невидимой на фоне черного задника.

— Мадам, прошу! — кричал он.

Зал наполнялся публикой, а за занавесом суетилась Одетта, пересчитывала по пальцам и проверяла по списку наличие необходимых для представления вещей. И когда Владимир, спустившись вниз, брал в руки палку, чтобы тремя ударами возвестить о начале спектакля, Одетта в изнеможении прислонялась к кулисам.

— Сдохнуть от всего этого можно! — вздыхала она.

И спустя минуту царственно выплывала на сцену под звуки бравурного марша.

Для Дутра представление было сродни наркотику или сильному опьянению. Вот он выходил на темные еще подмостки, видел в черной бездне зала белую пену лиц, чувствовал дыхание многоголового зверя, волной разбивающееся о край сцены, и раздваивался: он становился зрителем, наблюдавшим за судорожными действиями страдающего незнакомца, который иной раз даже пугал его. Больше всего он опасался за эпизод с поцелуем. После долгих колебаний Одетта приняла этот непредвиденный эпизод, и Дутр теперь должен был целовать партнершу. До последнего мгновенья Дутр мучался и сомневался, не зная, чем ответит на его поцелуй Аннегре. Одна из сестричек плотно сжимала губы, всячески стараясь избежать поцелуя, другая, склонив голову к плечу и полуприкрыв глаза, ждала его. Пьер чувствовал, как она вздрагивает, едва подавляя сладостный стон, и невольно медлил, помогая ей освободиться от веревок с чувством, будто раздевает ее.