Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 63)
— Ты жизни не знаешь, — сказала она. — И мне, пожалуйста, не задавай вопросов.
Она встала, отряхнула халат, провела по волосам расческой и заглянула в буфет.
— Налить глоточек шнапса? Выпей… Легче будет.
Дутр укладывал листки в папку.
— Папа… — начал он.
— Нет-нет, прошу тебя, — прервала его Одетта, — избавь меня, пожалуйста, от своих сантиментов! У молодого мужчины в двадцать лет нет уже ни мамы, ни папы! Он сам должен со всем справляться.
— Отчего он умер? — настойчиво продолжал Дутр.
— От сердечного приступа… Человек он был, конечно, необыкновенный.
Она пила шнапс маленькими глоточками; глаза у нее затуманились. Когда она вот так доверительно говорила, ее низкий голос бередил душу.
— Он устал, сильно устал, устал давным-давно… Ты догадался, что большого согласия между нами не было. Лечиться он не хотел. А номер у него был сложный. Его привязывали веревками к стулу…
У Дутра невольно вырвался язвительный смешок:
— И он без посторонней помощи высвобождался…
Одетта, глядя сквозь стакан на свет, кивнула.
— Какой же ты дурачок, — пробормотала она. — Да, высвобождался… Но на свете есть только пять или шесть циркачей, которые работают так, как он… Если б ты только на него посмотрел!..
Она со стуком поставила стакан на стол.
— Но его нет, — сказала она. — Что ты хочешь еще узнать?
— Ничего.
Голос Одетты изменился, она снова стала вульгарной и грубой, какой была на кладбище.
— Не хватало только, чтобы мы с тобой полаялись, честное слово! А ну выкладывай все, что накопил! Я всегда играю в открытую. Это твой отец таил обиду месяцами и спустя два-три года припоминал слова, которые и вылетели-то просто так в споре, под горячую руку. Но я так не умею.
Она подошла к Дутру и встряхнула его за плечи.
— Конечно, я виновата и вину свою знаю не хуже тебя… Но если получится то, что я задумала!.. Отправляйся к Людвигу… И старайся, пожалуйста, изо всех сил. И еще: научись улыбаться… Этот твой поджатый рот! А тебе не говорили в коллеже, что ты очень хорошенький мальчик?
Улыбаться Дутру не хотелось. Ему хотелось избавиться от тяжелых рук Одетты, которые давили ему на плечи как ярмо.
Людвиг, покуривая сигару, ждал его в фургоне с реквизитом. Владимир освободил середину, сдвинув все в глубь фургона, и прилаживал маленький прожектор.
— Сними куртку, — распорядился Людвиг. — От нашей работы становится жарко. Физкультурой занимался?
— Мало.
— Будешь заниматься в день по часу. Владимир, свет!
Владимир зажег прожектор.
— Всегда яркий свет. Зритель должен щуриться, — объяснил Людвиг. — Владимир, корзину!
Владимир поставил перед Людвигом оплетенную ремнями корзину.
— Твоя задача — поместиться в ней, — сказал Людвиг.
— Не думаю, что это так уж сложно, — сухо ответил Дутр.
Людвиг открыл крышку корзины и улыбнулся.
— У нее двойное дно. Я бы удивился, если б ты справился с первого раза.
Дутр сжался, но крышка не закрывалась. Он лег на бок и подтянулся, сбивая мизинцем пепел с сигары. Дутр сжимался, сжимался, спину у него ломило. Ему не хватало воздуха.
— Еще! — командовал Людвиг, — Еще!
Дутр, измучившись в тесной корзине, не выдержал и встал. Ноги у него свело, на коже краснели рубцы от плетеных стенок корзины.
— С меня хватит! — буркнул он.
— Скверный характер? — осведомился Людвиг.
— Скверный трюк. Вы же сами видите, что уместиться в ней невозможно.
— Я умещаюсь. И ты уместишься, когда будешь ловчее и гибче. Владимир, кольца!
Кольца были плетеные, величиной с тарелку. Людвиг подбросил два, три, четыре, минуту жонглировал ими с обидной небрежностью и вдруг крикнул:
— Лови!
Дутр упустил первое, поймал второе, третье, а четвертое стукнуло его по лбу.
— Рефлекс отсутствует, — констатировал Людвиг. — Кольца по пятнадцать минут каждый вечер. Засучи рукава!
Владимир сидел на кровати свесив руки и жевал резинку. Изредка он вытирал нос рукой. Людвиг вытащил из кармана монету.
— Свинец, двадцать граммов. Идеальный вес. Раскрой правую ладонь… Так… Зажми монету между основанием большого пальца и указательным. Хорошо. Теперь пошевели пальцами так, словно в руке ничего нет.
Монета покатилась на пол.
— Не гожусь я, — пожаловался Дутр.
— Чуточку терпения! У тебя недостаточно крепкие руки, только и всего. Две недели потренируешься с гантелями, и дело пойдет на лад. Не забывай работать с долларом. Главное — привычка.
Щелчком он закрутил монету в воздухе и поймал на ладонь.
— Смотри, я ловлю ее, сжимаю пальцы левой руки, делаю вид, что поддерживаю правую кисть. Хоп! Монетка соскользнула. Вот она!
Людвиг переменил руки, и монета исчезла. Людвиг помахал пустой левой рукой.
— Где монета? — спросил он.
— Не знаю.
Зачарованный фокусом, Владимир перестал жевать.
— Здесь. Она у меня в правой руке, — продолжал объяснение Людвиг. — Я напряг ладонь и переместил ее, спрятав между большим и указательным пальцем.
Монетка появилась, зажатая между пальцами. Владимир вновь принялся жевать.
— У меня никогда не получится, — прошептал Дутр.
— Напротив, технику набираешь быстро. Самое трудное — это работа на публике, когда смотришь в зал и болтаешь с ним. Нужны очень ловкие руки, гибкие запястья и быстрые-быстрые пальцы. Но ты же его сын, так? А он, если б ты только его видел!.. Одевайся. Я покажу тебе реквизит. Вот костюм для сцены.
Фрак облегал манекен. Людвиг приподнял фалду.
— Потайные карманы, — небрежно произнес он. — В жилете тоже, в них прячут кролика. Крючки цепляются за брюки, сюда прячут шарики и яйца…
— Но зрители…
— Зрители ничего не видят. Запомни: они хотят, чтобы их обманули. Публика — дура. Ты можешь заставить ее поверить всему, чему захочешь. Теперь — столики; разумеется, все с двойным дном. Волшебный кофейник… наливает все, что захочешь: пиво, молоко, виски и даже кофе.
Он брезгливо сплюнул крошку табака и поднял крышку кофейника.
— Ничего особенного: несколько отделений и гибкие трубочки, которые ты перемещаешь запястьем.