Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 62)
Он вылил себе в стакан все, что оставалось в бутылке, выпил маленькими глоточками и вытер губы платком.
— Начнем сегодня вечером. Идет, малыш?
Он ласково обнял Дутра за плечи, но тут же сухо и строго добавил:
— Изволь следить за вещами, профессор!
На стол, рядом с тарелкой Дутра, упал бумажник, который Людвиг успел вытащить из его кармана. Людвиг взял куртку и ушел насвистывая. Одетта вздохнула.
— Он — невозможный! С ним нужно терпение и терпение. Но он все умеет, и не будь его…
Она открыла коробку с печеньем, придвинула ее Дутру, погладила его по голове и сказала:
— Был бы ты посмелее! Главное в нашем деле — умение лгать. Но лгать, черт побери, надо уметь отлично. Ты хоть когда-нибудь видел фокусников?
Дутр сжал в кармане доллар.
— Нет, — солгал он.
— Сейчас увидишь. Через десять минут мы с Людвигом начнем репетировать. Иди, подождешь нас в зале. Тут рядом, только перейти через улицу.
Дутр слушал, слушался, подчинялся. Он хотел того, что положено было хотеть на его месте, и ничему не отдавал предпочтения. Жизнь в фургоне, жизнь в коллеже — одинаковая нелепость. Он продолжал смотреть все тот же сон. Дутр вытащил доллар, щелчком подкинул его вверх
В зале горели три или четыре лампы на колосниках, блестели красноватые спинки кресел партера, ложи казались черными дырами. Все вместе походило скорее на подвал для пыток, чем на театр. Дутр, заметив в первом ряду темные силуэты, направился к оркестровой яме. К нему обернулись. Кто-то приветливо помахал ему рукой, и несколько человек, пропуская его, встали. Дутр с извинениями уселся, улыбнулся наудачу соседке слева и вдруг узнал ее. Фея! Золотоволосая незнакомка! Глаза его мало-помалу привыкли к полутьме, и он рассмотрел лицо девушки: округлые щеки, пухлые губы, а когда она на него взглянула, он понял, что глаза у нее темно-синие, затененные густо накрашенными ресницами. Он поглубже уселся в кресло, медленно перевел дыхание, чувствуя в душе тоску и какую-то неуверенность. Он смотрел на соседку и не понимал, что за знаки она ему делает, почему кивает головой, показывая куда-то направо. Наконец он поглядел направо, и голова у него пошла кругом: ему показалось, что кошмарный сон продолжается. Справа от него сидела женщина. Та же самая золотоволосая незнакомка. С теми же пухлыми губами и темно-синими глазами, она так же опускала ресницы и так же насмешливо улыбалась. Профиль справа был профилем, который, как ему казалось, он только что видел слева. Девушки наклонились вперед, сдвинули головы, и он увидел перед собой лицо, которое странным образом удвоилось и глядело на него двумя парами одинаково синих и одинаково насмешливых глаз.
— Грета, — прошептала девушка слева.
— Хильда, — прошептала девушка справа.
Дутр недоверчиво переводил глаза с одной на другую. Обе рассмеялись, и одна из них — он бы ни за что не сказал какая, — что-то проговорила по-немецки и показала ему два пальца. То же сделала и вторая.
— Близнецы? — спросил Дутр.
— Ja, ja, — закивали они.
Они беззвучно хохотали, глядя на ошеломленного Дутра, который переводил взгляд с одной на другую, не в силах скрыть своего потрясения. Потом они стали указывать ему на сцену и что-то объясняли, но он ничего не понял.
— Вы танцуете? — спросил Дутр.
Они переглянулись и зашевелили губами, словно повторяя сказанное Дутром. Тогда он пальцами правой руки прошелся по ладони левой, изображая польку. Обе прыснули и отвернулись, желая насмеяться вдоволь, а он застыл, разозленный и очарованный, чувствуя, как его мало-помалу сковывает по рукам и ногам тягучая ласковая истома. Но обе они уже чинно выпрямились и приложили пальцы к губам. На сцене появился Людвиг, и следом ярко загорелась рампа. Владимир торопливо расставлял столики, сундуки, коробки и игральные кости огромной величины. Дутр не знал, куда ему смотреть. Хотелось посмотреть представление, но невозможно было отвлечься от Хильды и Греты. Наклонившись налево, он прошептал:
— Хильда!
Девушка подавила очаровательный горловой смешок и шепнула:
— Nein! Грета!
Они словно бы играли в прятки, но в игре была чувственность, сладострастие. Дутр положил руки на спинки кресел девушек и сам удивился собственной дерзости. Он почти обнимал обеих, а они в ослепительном свете софитов иногда поглядывали на него с одинаковой заговорщицкой улыбкой. Людвиг на сцене жонглировал разными шариками, беря их неведомо откуда. Поначалу у него их было три, потом четыре, потом пять. Сложив ладони лодочкой, он ловил их, тер ладони друг о друга, разводил руками — шариков больше не было. Тогда Дутр тоже кончиками пальцев, словно проверяя, касался плеч сестер. Они по-прежнему были здесь обе и обе одинаково взмахивали ресницами, почувствовав его легкое, неуверенное прикосновение. Людвиг тем временем уже показывал всем пустой цилиндр, ставил его на столик и поднимал ладони вверх, как священник, призывающий благодать святого духа. Вот Людвиг отступил на шаг, и из цилиндра вылетели две голубки и плавно закружились над сценой. Дутр обнял сестер за плечи.
— Я хочу выучиться этому ремеслу, — сказал он.
Они не поняли, но обе благодарно ему улыбнулись.
III
— Ну что? — спросила Одетта. — Понравилось? Я спрашиваю, понравилось тебе или нет? Ты что, оглох?
— Конечно, понравилось, представление замечательное, — отвечал Дутр. — А скажи мне, что это за девушки?
— Я должна была догадаться. Да ты кроме них ничего не видел! — укорила его Одетта. — Однако ты не такой тихоня, каким кажешься. Ну-ка, помоги мне!
Она сняла черное, узкое, с большим декольте платье, в котором выступала, и нащупывала теперь завязки корсета. Дутру вдруг сделалось жарко.
— Две бездарные дурочки, — продолжала Одетта, — с номером, который никого не интересует. А ты долго будешь меня душить?
Став на одно колено, Дутр изо всех сил тянул за шнурок, но не за тот, который нужно.
— Постарела, растолстела, — говорила Одетта. — Публика таких не любит. Когда Людвиг говорит, что я сейчас исчезну, все смеются. Тебе можно исчезать, и блондиночкам тоже. У вас возраст, подходящий для таинственности… Все, что ли?
Она отдышалась и накинула халат.
— Думаю, ты с ними сработаешься.
— Я?
— Я? — передразнила она его. — Ты, право, чудак. Ну да, ты. Ты будешь с ними работать. У тебя это на носу написано.
Дутр отошел на несколько шагов.
— Неужели ты что-то надумала?
Она рассмеялась, не сводя с него глаз.
— Смешно, когда ты вот так петушишься. Тебя что, удивляет, что я думаю? Да, представь себе, милый мальчик, — думаю, и всяких идей у меня полным-полно лет
Одетта достала из шкафа большую потрепанную папку, уселась на пол и раскрыла ее. Дутр невольно удивлялся всему, что она делала.
— Вот они, мои идеи! — сказала Одетта.
Папка была набита эскизами, набросками, чертежами, сделанными карандашом, пером, углем. Одетта сидела и перебирала их. Дутр тоже наклонился над папкой. Одетта тыкала ярко-красным ногтем в рисунки.
— «Окно с привидениями»… «Волшебное зеркало»… «Таинственный чемодан»… очень красивый фокус, и всегда пользуется успехом… «Женщина-бабочка»… «Индийская веревка»…
Дутр взял рисунок и стал его рассматривать.
— Ты сама все это выдумала?
— Нет, конечно. Я хоть и сообразительная, но не настолько. Я только усовершенствовала кое-что, придумывала новое оформление. Оформление придумывать несложно, все равно как кроить новое платье. Люки, зеркала — с ними все возможно. Погоди, погоди, а вот набросок мизансцены, которую я никогда не ставила. На сцене — освещенный изнутри стеклянный куб, его закрывают тканью, а когда открывают, он полон роз, и среди роз медленно возникает живое существо — ты, например…
— Я? Но ведь я…
— Почему бы и не ты? Неважно кто!
Она смотрела на него снизу вверх, запрокинув полное помятое лицо, от нее пахло крепкими духами, халат сполз и оголил плечо. У Дутра подкосились ноги, он сел. Голова у него странно кружилась. Он смотрел на рисунки, на обозначенные пунктиром силуэты и ничего не понимал. Одетта по-прежнему за ним наблюдала.
— Господи! — вздохнула она. — Хорошо, наверно, быть таким простодушным.
Она обняла его за шею, звякнув браслетом с брелоками.
— Ты на меня не очень сердишься? — спросила она. — Все молчишь и молчишь… Хитрый злопамятный скрытный мужичок… А я сумасшедшая старуха. Но вот увидишь, я тебя всему выучу. Людвиг — он грубиян, ты его не слушай. Да он и уедет скоро… Для начала я причешу тебя иначе, потом одену по своему вкусу… Не могу смотреть на эту твою курточку. А вечером поговорю с близняшками. Если они не совсем идиотки, думаю… Да, думаю… Ну что, скажешь ты мне хоть слово в ответ, а?
Дутр, опустив голову, казалось, изучал «окно с привидениями».
— А Людвиг… — начал он, — что он здесь делает?
Было тихо-тихо, и в тишине позвякивали брелоки. Одетта уже не обнимала Дутра.