Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 60)
Землю кидали полными лопатами. Ушел пастырь с мальчиком-хористом. Друзья профессора Альберто потянулись цепочкой, что-то неразборчиво бормоча, они кланялись вдове и долго не выпускали ее руки. На Дутра никто не обращал внимания. Одеты друзья были весьма эксцентрично. Акробаты? Клоуны? Подошел, перебирая кривыми ножками, карлик с перламутрово-серой шляпой в руке. Лица у всех бритые, глаза светлые, губы скорбные. Большинство целовали Одетту. Женщин было мало. Дутр не решался смотреть на них, но, потупив из робости глаза, замечал их ноги, бедра, свободную развинченную походку и чувствовал странное смущение. Самая молоденькая долго разговаривала с Одеттой, и, когда она потом пожала руку Дутру, его придавило ощущение собственного ничтожества. Волосы у молоденькой были светлые, фантастически светлые, и светились как ореол. Дутр не успел рассмотреть ее, не понял, что она сказала. Он даже не взглянул ей в лицо, почувствовав мучительный стыд от того, что стоит в костюме, который ему маловат, возле грузной незнакомой женщины, которая механически повторяет: «Спасибо, спасибо» на трех или четырех языках. Глаза ему нестерпимым солнцем слепило золото волос.
— Спасибо, Людвиг, спасибо, — проговорила Одетта.
Руку ей пожимал мужчина, который вчера встречал Дутра на аэродроме. За ним вперевалку шагал необычайно тощий тип, выше Людвига на голову и шире в плечах.
— Владимир, — объяснил Людвиг. — Ваш шофер.
И прибавил шепотом:
— Маленько того.
Обернувшись к Владимиру, Людвиг щелкнул пальцами, и тот, сгорбившись, болтая руками и горестно шмыгая носом, двинулся за ним. Кажется, он один-единственный всерьез горевал. Дутр закрыл глаза. «Нет, все это я вижу во сне», — подумал он. Открыл глаза и вздрогнул. Юная блондинка опять целовала его мать, а потом снова протянула ему руку.
— Видите ли… знаете… — пробормотал он.
Но она будто не заметила его растерянности и любезно ему улыбнулась, и он вспомнил, что точно так же любезно она улыбнулась ему и в первый раз. Он тупо смотрел на протянутую маленькую ручку в черной перчатке и уже не задавался вопросом, почему она вернулась. Он жадно смотрел на нее и, если б у него достало храбрости, крикнул бы: «Постойте! Не уходите!.. Я хочу вас запомнить! Всю! Целиком!» Но она уже ушла — вот повернула, как в первый раз, огибая могилу, тоненькая, элегантная, с подвитыми недлинными волосами — золотыми, немыслимо золотыми!.. Кукла! Фея, которая захотела — и раздвоилась, и могла появиться в третий раз. Но нет, в аллее осталось только двое мужчин, от них пахло кожей и сеном, — два конюха, наверное, — и они торопливо что-то бормотали. Одетта вернулась к могиле, постояла секунду неподвижно, достала из сумочки крокодиловой кожи платок и промокнула рот.
— Жизнь — сволочь, — заключила она и взяла сына под руку. До курзала они доехали на такси.
В фургоне, обставленном как кухня-столовая, несмотря на день, было темно. Бархатные шторы плотно закрывали окна. Под потолком загорелась трубка дневного света, и фургон, который был когда-то роскошным, осветился. Теперь стены загрязнились, обшарпались. Диван, на котором спала Одетта, стоял незастеленным. На столе громоздились тарелки, на электроплите — кастрюли. Одетта сняла жакет, потом — нога об ногу — туфли и в чулках пошла за чистым стаканом.
— Пить не хочешь? Я по утрам просто умираю. Она отпила глоток белого вина и закурила сигарету.
— Если хочется попить, налей.
Дутр неподвижно стоял у входной двери.
— Эй ты, проснись, — окликнула она сына. — Там в корзине картошка. Почисти штук пять-шесть.
Дутр принялся искать нож, выдвинул ящик буфета. Чего там только не было: веревки, пробки от шампанского, счета, аспирин.
— Пошарь в ящике стола, — крикнула Одетта.
Она раздевалась; расстегнутая юбка соскользнула и кружком упала на пол.
— Хоть вздохнуть можно, — сказала она с облегчением. — Господи! До чего ж ты у меня нескладный!
Она отстранила Дутра, порылась в ящике и бросила нож на клеенку.
— Придется тебе… Что? Случилось что-нибудь?
Смущенный донельзя Дутр не знал, куда девать глаза. Одетта поняла и потянулась за халатом.
— Ты что же, женщин никогда не видел? — спросила она смягчившись. — Хотя верно, в твоем пансионе…
Она подпоясала халат шнурком, заколола английской булавкой чересчур глубокий вырез и, взяв Пьера за подбородок, повернула его к себе.
— Ну-ка… Посмотри на меня… В самом деле, красный как рак, бедняга… Сколько же тебе лет?
Дутр, мотнув головой, высвободился.
— Двадцать!.. И тебе это должно быть известно не хуже, чем мне!..
Одетта машинально потрепала его за ухо.
— Двадцать?.. Уже?.. И делать, конечно, ничего не умеешь?
Дутр, обиженный и сердитый, уже было раскрыл рот, чтобы ответить резкостью, но Одетта смотрела на него с такой неожиданной печальной нежностью и тревогой, что он размяк.
— Не очень-то умею, — признался он.
Она погладила его по щеке.
— А мордашка у тебя славная, — шепнула она. — В меня. Вот это все от меня…
Ее большой палец обвел, коснувшись скул, на узком лице Дутра контур другого лица.
— И веснушки мои… я тоже была с веснушками…
Глаза у Одетты заблестели; Дутр почувствовал, что и палец, который все еще что-то рисовал у него на лице, дрогнул. Он хотел что-то сказать.
— Нет, — попросила она, — помолчи, не говори ничего.
И убрала руку. Заметив, что сигарета погасла, Одетта взялась за электрическую зажигалку, висевшую над плитой. Зажигалка оказалась сломанной.
— Все разладилось, — вздохнула она, пожимая плечами. — Не вовремя ты приехал, малыш. Ох, не вовремя!
— Я могу уехать обратно, — ответил он извинительно.
Одетта всколыхнулась от смеха, но тут же подавила смешок.
— Точь-в-точь как отец… Он тоже всегда говорил: «Можно сделать то-то»… А кошелек потуже завязать не мог. Всю жизнь играл с монетами и в конце концов поверил, что они размножаются сами собой.
— Я могу работать.
— Как?
Дутр не ответил.
— Положение не блестящее, — продолжала Одетта. — Отца у тебя больше нет, и тут я ничего не могу поделать… Людвиг обещал мне помочь поставить новый номер. На этот месяц я заработаю… А вот дальше что?..
Она освободила на столе место и принялась чистить картошку. Дутр взглянул на ее наклоненную голову и увидел проступающую из-под краски седину.
— Мне казалось, — проговорил он, — что вы зарабатываете много денег.
— Да, мы много зарабатывали…
Одетта оживилась, улыбнулась, светлый веселый огонек зажегся у нее в глазах.
— Война кончилась, — заговорила она, — и каждый день стал праздником. Люди только тем и занимались, что тратили деньги. И мы тоже… Мы не думали о завтрашнем дне…
Она подлила себе вина.
— Пить мне вредно, да как вспомнишь, какими мы тогда были…
— Я что-то не понимаю… — начал Дутр.
— Конечно, не понимаешь, ты же не актер. У твоего отца были потрясающие руки. Таких гибких и ловких пальцев
— Послушай, мама…
Одетта изумленно уставилась на Дутра.
— Мама? — переспросила она, — мама?.. Право, ты очень любезен, но мне к этому не привыкнуть… Зови меня лучше Одетта, как все зовут.
Она открыла буфет, вынула отбивные и засунула их в гриль.
— Ты уже понял, где мы выступаем — в третьеразрядном мюзик-холле. А потом придется ездить по ярмаркам.
Дутру вспомнился старый фокусник с красными глазами пьяницы, и он поднялся, сжав кулаки.
— Нет, — сказал он, — это невозможно. Нужно что-то придумать.
— Что? Я думаю уже не одну неделю.
— Я буду тебе в помощь.
— Ты?