Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 59)

«Я и сейчас вижу сон, — подумал Дутр. — Все мне чудится. Он вовсе не умирает».

Дутр закурил и наклонился к иллюминатору. Огней стало больше. Его соседи справа тоже заглянули в иллюминатор, и один из них произнес длинную немецкую фразу. Дутр разобрал только одно слово: Гамбург.

— Ваш отец болен, он в Гамбурге, — сказал ему отец-ректор. — Вы должны ехать к нему немедленно. Я все приготовил.

На краю стола лежали деньги, документы, паспорт и телеграмма.

— Полагаю, что вас там встретят, — прибавил он. — Если нет, возьмите такси. Адрес в телеграмме.

Все, что было перед отъездом, подернулось туманом, воспоминания путались: уроки, месса, рукопожатия, благословения, белые дорожки аэродрома, громкоговорители, отец-ректор с прощально поднятой рукой в развевающейся от дуновения пропеллеров сутане, похожей на плохо закрепленный парус. Вот так малютку Дутра выбросили в жизнь. И напрасно оглядывался он на прошлое, он знал: в коллеж он больше не вернется. Куда он летит? Кто теперь будет о нем заботиться? Дутр погасил сигарету и пристегнул ремень. Под самолетом мерцал огромный расчерченный полосами огней на квадраты город. Еще несколько минут, и в его распоряжении будет только городская мостовая, если его никто не ждет, если таксист не поймет его объяснений, если адрес ничего не скажет таксисту… Дутр достал телеграмму и перечитал ее. «Курзал. Гамбург». Даже названия улицы нет. Курзал… Разумеется, речь идет о мюзик-холле, где работал профессор Альберто. Дутру стало страшно, неуютно, но он постарался взять себя в руки. Самолет пошел на посадку, и город будто взлетел на невидимый склон и скользил теперь куда-то по косой со всеми своими разноцветными огненными завитушками. Дутр крепко-крепко зажмурился, изо всех сил отталкивая надвигающееся. Ремень был тугой, и Дутр чуть было не застонал, как больной, которого укладывают на операционный стол. Ему хотелось, чтобы самолет загорелся, взорвался. Кто заметит исчезновение малютки Дутра? Да разве он когда-нибудь существовал, он — творение фокусника? Дутр словно бы увидел монетку, тающую в пространстве: вот она вновь мелькнула вдали и исчезла навсегда; потом увидел кольца, цветы, шелковый цилиндр, откуда появлялись только мнимости, тени химеры; увидел старика, согнувшегося под тяжестью двух чемоданов. Самолет уже катил по посадочной полосе, и вокруг выстроился город, расставляя свои огни по местам. Пассажиры весело и шумно направлялись к выходу. Дверь распахнулась в ночь.

Дутр поднял воротник плаща. Он продвигался вместе с толпой, приподнимался на цыпочки, старался что-то увидеть. Внизу у лестницы собрались встречающие, их запрокинутые лица белели в потемках, словно медузы. Вдруг все заполнило мощное гуденье. Дутр даже обернулся. Звучно и как-то очень по-родственному настойчиво звал неизвестно куда пароход. Дутр спустился вниз, держась за перила. Каждый пассажир уже сделался центром маленькой шумной группки. На долю Дутра никого не осталось, и он застыл возле лестницы, не в силах сделать больше ни шагу. Кто-то тронул его за плечо.

— Пьер Дутр?

Дутр отшатнулся и увидел перед собой мужчину меньше себя ростом, в бриджах, в кожаной куртке, совершенного лысого и настолько худого, что шея у него казалась сплетенной из одних сухожилий.

— Пьер Дутр?

— Да.

— Пойдемте.

И человек торопливо и озабоченно зашагал вперед. Дутр поспешил за ним.

— Вы от моей матери?

Молчание.

— А мой отец…

Похоже, настаивать на ответе не стоило. Перед аэродромом среди длинных сверкающих машин стоял старенький грузовичок, груженный соломой. На левом боку у него были нарисованы львы, сидящие вокруг атлета в леопардовой шкуре, на правом смеялся рыжий клоун с вытаращенными глазами. Мужчина открыл дверцу кабины и пригласил Дутра.

— В курзал, — произнес он с таким усилием, словно ворочал камни.

Дребезжащий грузовичок вскоре уже катил по ярко освещенному городу. Дутр предполагал, что они поедут куда-то на окраину, в трущобы, — но нет, они ехали к центру по улицам с новыми домами, сиявшими неоновыми вывесками. Праздная толпа не спеша прогуливалась по тротуарам. Дутру хотелось как можно скорее приехать и забраться в постель, позабыв свое нелепое путешествие. Грузовичок миновал что-то вроде озера и углубился в узкую улочку с множеством пивных. На углу площади он остановился.

— Курзал, — сообщил мужчина. — Мюзик-холл.

Он показал на фасад, который мигал сотнями лампочек, оставляя в глазах огненную надпись. Дутр не шелохнулся.

— Выходите.

Дутр слишком устал, чтобы возражать. Он вылез и двинулся за своим провожатым. Теперь ему стали видны афиши. Они выстроились одна за другой — огромные, метра в три высотой. Афиши занимали целую стену. «Профессор Альберто… Профессор Альберто… Профессор Альберто…» Профессор во фраке с бутоньеркой рассматривал хрустальный шар. Каждую афишу перечеркивала приклеенная наискось полоска белой бумаги. Профессора больше не было. Его вычеркнули из программы, а между тем он был еще жив и улыбался сыну бумажными губами, протягивая ему волшебный шар, который то загорался, то гас в лихорадочном мигании лампочек. Человечек подтолкнул Дутра вперед, к узкому переулку.

— Идите же!

В переулке было темно. Из ворот пахло конюшней, слышались звуки оркестра, звон ударных и мерная дробь барабана. Вдоль узкого тротуара стояло два фургона величиной с вагон. Дутр обогнул один, и тут мужчина удержал его за рукав.

— Сюда, — шепнул он.

Дутр ощупью поднялся по ступенькам и толкнул дверь. В глубине темного туннеля мигал ночник. Вытянув вперед руки, Дутр двинулся на тусклый огонек и заметил что-то вроде кровати. Еще три шага, и кровать прямо перед ним. На кровати лежал профессор Альберто с закрытыми глазами, заострившимся носом и увядшей орхидеей в петлице. Руки его были сложены крестом на груди. На манишке не хватало пуговицы. Дутр обернулся, ища своего спутника, но тот исчез. Глаза Дутра мало-помалу свыкались с темнотой. Он заметил стул и тихонько присел на него. Он не знал даже, чувствует ли он горе. Скорее всего внутри у него было пусто. Сумрак понемногу словно бы рассеивался, и фургон наполнялся самыми неожиданными вещами, наверное, реквизитом: в углу битком набитый чемодан, несколько столиков на одной ножке, пирамида стульев, мотки проволоки, кофейный сервиз на подносе, две шпаги на складном столике, арбалет… Лучше бы ему смотреть на покойника, почувствовать на глазах слезы… Но Дутр невольно смотрел в другую сторону, вглядываясь в глубь фургона. Что-то там шевельнулось… легко зашуршало, скрипнуло. Дыхание у Дутра перехватило, он поднялся со стула. Хлопанье крыльев, и что-то белое словно упало с потолка на ларец, инкрустированный перламутром. Белым предметом оказалась голубка: наклонив голову, она разглядывала пришельца, и в ее круглом глазке отражался ночник. Прилетела вторая и уселась на этажерку в изголовье покойника. Дутр с недоумением глядел на птиц. Они важно расхаживали, медленно переступая звездчатыми красными лапками, разглаживали клювом перышки на груди, прятали под крыло голову. Вторая подлетела к первой, они торопливо обошли ларец, и одна голубка что-то проворковала. Ее нежный вздох, горестный стон влюбленной, будто освободил Дутра. Он упал перед постелью на колени.

— Папа!

Слезы хлынули и потекли по прижатым к лицу ладоням. Все, что он не решался высказать, спросить, все его подозрения, упреки, нежность… все теперь ни к чему — он опоздал. Ему осталось только плакать и просить прощенья.

Под грузными шагами заскрипела лестница. Кто-то вошел в фургон. Дутр поднялся.

— Кто здесь?

Он слышал неровное дыхание и вздрогнул, когда раздался низкий хриплый голос.

— Это ты, малыш?

В круге света появилась женщина — ярко накрашенная, с золотыми кольцами в ушах. Она была в домашнем халате, который только подчеркивал ее полноту, и в шлепанцах на босу ногу. Дутр невольно попятился.

— Испугался меня? — спросила она. — Не узнаешь?.. И все-таки давай поцелуемся.

Дутр подставил щеку и почувствовал прикосновение пухлых мягких губ, потом женщина отстранилась и оглядела его с головы до ног.

— Его копия, — прошептала она. — Вытри лицо, в твоем возрасте не плачут.

Отстранив голубок рукой, она достала из ларца бутылку и два стакана.

— Устал, должно быть, бедняга. Ну-ка хлебни. А на него не обращай внимания. Там, куда он отправился, до живых нет дела…

Она повертела стакан в руках, пожала плечами и выпила залпом.

II

Похорон Дутру не забыть. Огромные бетонные дома теснились вокруг кладбища, как теснятся они вокруг футбольных площадок, которые показывают по телевизору в новостях. Плиты, кресты, гравий — все здесь было новехоньким. Даже гроб как-то весело и молодцевато поблескивал, пока старенький пастор что-то невнятно бормотал на латыни, а может, и по-немецки. Дутр то и дело поглядывал на мать, она мешала ему, и он становился рассеянным и бесчувственным. Черный костюм был ей узок — наверное, она взяла его у кого-то. Юбка так обтягивала бедра, что выступала резинка трусов. Жакет на боку лопнул, и в прорехе мелькало что-то сиреневое. Когда гроб стали опускать, она подошла поближе и нахмурилась, потому что могильщики опускали его неровно. Неподалеку от могилы стояло несколько человек, лица их были в меру печальными. Когда пастор окропил всех святой водой, они перекрестились. Несколько любопытных высунулись из окон ближайших домов. В аллее по соседству стоял другой гроб, другой пастор и другие провожающие в трауре. Ветер смешивал слова заупокойных молитв. Дутру приходилось напоминать себе, что он в Гамбурге, что хоронят его отца, потому что руки его машинально искали кропило и в голове всплывали строчки молитв. Он неуверенно произносил их, и ему казалось, что они достались ему от одной из прошлых жизней. Дутр все смотрел и смотрел на мать, он ничего не мог с собой поделать. Подпудрилась она наспех и только подчеркнула косметикой свои морщины. Сколько же ей лет?.. Пятьдесят? Больше? Волосы у нее крашеные, щеки обрюзглые. Но в сумрачном пристальном взгляде есть что-то неистовое, сбереженное от пылкой юности… От ее взгляда Дутру становилось не по себе.