Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 22)

— Ну, не знаю… Уложи в узел на затылке.

Он сказал это не думая и тотчас разозлился на себя. К чему возобновлять ссору, которая тянется уже не один день с изнуряющими вспышками и обманчивыми затишьями? Они кружат друг подле друга подобно запертым в одной клетке зверям, которые то с рычанием обнажают клыки, то ложатся на пол, мечтая о вольных просторах.

— Я жду тебя внизу.

Он спустился прямиком в бар, свирепо глянул на улыбающегося бармена. Все они за стойкой похожи друг на друга: льстивые, угодливые, с заговорщицким видом шепчут свои предложения, словно кто-то их подслушивает. Флавьер выпил. Он имеет на это полное право, потому что он уверен! Пусть она упорствует, он все равно уверен! Глубокой уверенностью, идущей из недр его существа. Словно она ему дочь, а не любовница. Впрочем, как любовница она значит для него так мало! Без этой грани любви он бы свободно обошелся. Даже чуточку неприятно, что Мадлен уступила ему. Что он всегда любил в ней, так это… ну, в общем, что она как бы не совсем настоящая. А теперь она стремится походить на прочих женщин; упрямо желая быть Рене, она цепляется за этот персонаж, лишенный изысканности и тайны. И все же… Если бы она согласилась открыть свой секрет! Какое сладостное чувство избавления от одиночества он испытал бы тогда! Потому что мертв он, она же истинно жива.

Она спускалась по лестнице. Он смотрел на нее, скривившись. Кричащего цвета платье претенциозно и дурно скроено. Каблуки туфель недостаточно высоки… и вообще весь облик ее, начиная с лица, следовало бы переиначить. Легонько вдавить щеки, чтобы вернуть скулам их волнующую выпуклость. Выщипать пинцетом брови, чтобы превратить их в ниточки, придать ее лицу былое выражение трагической растерянности. И только глаза безупречны: они одни выдают в ней Мадлен. Флавьер расплатился и пошел ей навстречу. Ему захотелось раскинуть в стороны руки: то ли чтобы обнять ее, то ли чтобы задушить.

— Я так торопилась, — сказала она.

Он еле заметно пожал плечами. Куда девалось ее умение выбирать именно такие слова, каких он от нее ждал? А ее теперешняя манера преувеличенно робко брать его под руку? Она его побаивается. И вообще: чересчур покорна, боязлива. Как его это раздражает! Они шли бок о бок, храня молчание. «Если бы мне предсказали это месяц назад, — подумал Флавьер, — счастье убило бы меня». В действительности же ему никогда еще не было так горько.

У витрин она замедляла шаг, висла на руке у Флавьера, и он раздражался, находя эту тягу к вещам вульгарной.

— Многого, наверное, ты была лишена во время войны, — сказал он.

— Всего, — отозвалась она.

Это упоминание о бедности тронуло его.

— Так это благодаря Альмариану ты прибарахлилась?

Он знал, что эта грубость ее заденет, и все-таки не смог удержаться. Она слегка стиснула его пальцы.

— С ним мне было хорошо.

Настал его черед испытать обиду. Таковы правила игры. Но он не уступал.

— Послушай!.. — яростно начал он и осекся. К чему продолжать? Он повлек ее за собой, направляясь к центру города.

— Не так быстро, — попросила она. — Ведь мы гуляем.

Он не ответил. Теперь витрины разглядывал он. Наконец он обнаружил то, что искал.

— Заходи!.. Только вопросы отложи на потом.

Навстречу заспешил служащий магазина.

— Отдел женского платья! — бросил Флавьер.

— На втором этаже. Лифт там, в глубине.

На сей раз им овладела решимость. Ничего, придется Трабулю снова раскошелиться. Его пронзило предвкушение удовольствия. Она признается! Никуда ей не деться!.. Лифтер закрыл дверцу, и лифт плавно пошел вверх.

— Дорогой, — прошептала Рене.

— Помолчи.

Он направился навстречу продавщице.

— Покажите нам платья. Самые элегантные, что у вас есть.

— Хорошо, месье.

Флавьер сел. Он задыхался, как после трудного упражнения. Продавщица, раскладывая на длинном столе платья всевозможных фасонов, выжидательно смотрела на Рене, но Флавьер быстро вмешался, указав пальцем на одно из них.

— Вот это.

— Черное? — удивилась та.

— Да, черное. — Обернувшись к Рене, Флавьер сказал: — Примерь его, доставь мне удовольствие.

Она помедлила, покраснела под взглядом молоденькой продавщицы и пошла вместе с той в примерочную. Флавьер вскочил, принялся шагать взад и вперед: он вновь погружался в привычное некогда состояние ожидания, в знакомую скачущую тревогу, ощущал, как раньше, подступающее к горлу удушье — он вновь обретал жизнь. Рука нащупала в кармане зажигалку и сжала ее что было сил. Время текло невыносимо медленно, а руки его не находили себе места, потели, и тогда он принялся искать среди развешанной одежды костюм. Ему хотелось найти серый. Но настоящего серого цвета не было. Ни один из костюмов не был точно такого же оттенка, как тот, запечатлевшийся в его памяти. Но разве его память не идеализировала даже мельчайшую подробность? Может ли он быть уверенным в том, что твердо все помнит?.. Дверь примерочной скрипнула; он живо обернулся и испытал потрясение, как тогда в «Астории». Это была возродившаяся Мадлен — Мадлен, которая при виде него приостановилась, словно наконец узнала его; Мадлен, которая приближалась к нему слегка побледневшая, с прежним печально-вопрошающим выражением глаз. Он вытянул вперед исхудавшую руку, но уронил ее. Нет, облику Мадлен недоставало совершенства. Как можно было оставить эти вульгарные серьги, так дисгармонировавшие с нежным изгибом шеи?

— Сними это! — скомандовал он вполголоса.

Она не сразу сообразила, о чем речь, и он сам вытащил безвкусные побрякушки из ее ушей. Отступив на шаг, он испытал отчаяние художника, бессильного передать на полотне рожденный его воображением образ.

— Так, — сказал он продавщице, — мадам останется в этом платье. А этот костюм — он, кажется, того же размера? Заверните его. И покажите нам отдел обуви.

Рене не противилась. Быть может, она понимала, почему Флавьер так придирчиво разглядывает каждую пару туфель, словно споря с самим собой, молчаливо выражая недовольство формой каблука или очертаниями застежки. Он выбрал изящные лакированные туфли.

— Посмотрим-ка!.. Пройдись!

На высоких каблуках она сразу стала стройнее, хотя с непривычки с трудом удерживала равновесие. Бедра слегка колыхались под туго обтягивающим их черным платьем.

— Довольно! — воскликнул Флавьер.

Заметив, что продавщица удивленно подняла голову, он поспешил добавить:

— Эти подходят. Берем… Положите старые в коробку.

Он взял свою спутницу под руку, подвел к зеркалу.

— Посмотрись, — шепнул он. — Посмотрись, Мадлен.

— Прошу тебя! — взмолилась она.

— Ну же! Сделай усилие! Эта женщина в черном… Ты же видишь, что она вовсе не Рене!.. Вспомни!

Этот разговор явно был для нее мучителен. Страх исказил ее черты, рот страдальчески напрягся, и временами из-под этой маски проступало другое, живое лицо. Флавьер увлек Мадлен к лифту. Прическа может и подождать. Самое неотложное сейчас — аромат духов, этот призрак прошлого. Пойти до конца, и будь что будет… Но поиски Флавьера оказались бесплодными.

— Нет, таких духов я не знаю, — отвечала продавщица.

— Ну как же… Как вам объяснить? Они пахнут свежевскопанной землей, увядшим цветком…

— Может быть, это «Шанель номер три»?

— Наверное.

— Увы, их больше не выпускают, месье. В какой-нибудь лавчонке вы еще можете их отыскать. Но не у нас.

Мадлен тянула его за рукав. Он не уходил, задумчиво вертя в руках флаконы затейливой формы. Без тех духов возрождение не будет полным. И все же ему пришлось смириться, но напоследок он купил Мадлен маленькую замысловато скроенную меховую шляпку. Даже расплачиваясь, он не выпускал из поля зрения стоявшую подле него женщину, непонятную и вместе с тем до боли знакомую, и в сердце его вдруг шевельнулась жалость. Он первый взял Мадлен под руку.

— Зачем все эти сумасбродства? — спросила она.

— Затем, что я хочу помочь тебе обрести себя. Я хочу правды.

Она напряглась; он ощутил в ней отчужденность, даже враждебность, но крепко прижимал ее к себе. Больше ей от него не ускользнуть. Рано или поздно ей придется сдаться.

— Я хочу, чтобы ты была красивой, — продолжал он. — Альмариан забыт. Его никогда и не было.

Несколько минут они шли молча, но это оказалось сильнее его.

— Ты не можешь быть Рене, — сказал он. — Ты видишь, я не сержусь. Я совершенно спокоен.

Она устало вздохнула, и он еле удержался, чтобы не сорваться на крик.

— Да-да, я знаю. Ты Рене, ты жила в Лондоне у дяди Чарльза, брата твоего отца. Ты родилась в Вогезах, в Дамбремоне, маленькой деревушке на берегу реки… Ты уже рассказывала мне все это, но это невозможно. Ты ошибаешься.

— Не будем начинать все сначала, — взмолилась она.

— Да я не начинаю сначала. Я только хочу сказать, что у тебя что-то случилось с памятью. Видимо, ты была серьезно больна.

— Уверяю тебя…

— Некоторые болезни дают самые невероятные осложнения.