Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 23)
— Но я бы хоть что-то об этом помнила… В десять лет у меня была скарлатина. И все.
— Нет, не может быть, чтобы все.
— Как ты меня измучил!
Он старался быть терпеливым, как будто Мадлен — хрупкое, болезненное создание, которое нельзя тревожить, но ее упорство выводило его из себя.
— Ты почти ничего не рассказывала мне про свое детство, — не унимался он. — А мне хотелось бы узнать о нем побольше.
Они проходили мимо музея Гробэ-Лабади, и Флавьер предложил:
— Зайдем сюда, здесь удобно разговаривать.
Едва они вошли в вестибюль, как он понял, что огонь страданий вспыхнет в нем с удесятеренной силой. Звук их шагов в окружающем безмолвии, картины, портреты — все с мучительной остротой напоминало ему Лувр. Его спутница понизила голос, чтобы не нарушить тишины пустынных залов, и он приобрел вдруг прежнюю окраску, стал голосом той Мадлен — приглушенным контральто, придававшим ее рассказу особую цену. Флавьер вслушивался не столько в смысл слов, сколько в их чарующую музыку. Она рассказывала о своем детстве, которое по неумолимой логике было почти таким же, как у Мадлен. Единственная дочь… сирота… учеба на курсах… свидетельство об образовании… потом Англия, работа переводчицей… Флавьер ощущал рядом тепло той, которую по-прежнему мечтал заключить в объятия. Он остановился перед картиной, изображавшей Старый порт, и прерывающимся голосом спросил:
— Тебе нравится такая живопись?
— Нет… Не знаю… Я мало что в этом смыслю.
Он вздохнул, повел ее дальше, к моделям кораблей — каравелл, галер; был там и трехпалубный бриг со всеми пушками и миниатюрной паутиной такелажа.
— Расскажи еще что-нибудь.
— О чем?
— Обо всем! Что ты делала, о чем думала.
— О, я была самой обыкновенной девчонкой… разве что не такой жизнерадостной, как остальные… Очень любила книги, легенды.
— И ты тоже!
— Как все дети. Я бродила по холмам вокруг дома, сочиняла для себя всякие истории. Жизнь казалась мне волшебной сказкой. Увы!..
Они вошли в зал римской античности. Изваяния, бюсты с пустыми глазами и с вьющимися волосами грезили о чем-то на тумбах и подставках вдоль стен. Флавьер мысленно застонал. Эти лица консулов, преторов, казалось, несчетное число раз множили маску Жевиня, и Флавьеру невольно вспомнились его слова: «Я хочу, чтобы ты приглядел за моей женой… С ней творится что-то неладное. Я беспокоюсь за нее…» Оба они — и Жевинь, и его жена — умерли, но остались их голоса… И их лики… И Мадлен, как и в прежние времена, идет рядом с ним.
— Так ты никогда не жила в Париже? — спросил он.
— Нет. Я была там один раз — проездом, когда уезжала в Англию.
— Когда умер твой дядя?
— В прошлом году, в мае. Я осталась без работы. Оттого и вернулась.
«Черт возьми, — подумал Флавьер, — я допрашиваю ее, словно она в чем-то провинилась!»
Теперь он уже и сам толком не знал, чего добивается. Полный горечи и разочарования, он слушал Мадлен вполуха. Неужели она лжет? Но зачем? И как бы она придумала все эти подробности? Самый неисправимый скептик поклялся бы, что она действительно Рене Суранж.
— Ты не слушаешь, — заметила она. — Что с тобой?
— Ничего… Устал немного. Здесь так душно.
Они быстро миновали остальные залы. Флавьер был рад снова увидеть солнце, окунуться в уличную толчею. Ему захотелось побыть одному, зайти куда-нибудь выпить.
— Прости, я должен оставить тебя, — сказал он. — Я еще не выписал дополнительный паек… Нужно сходить в продовольственный отдел. Погуляй… Купи себе что понравится, вот!
Он вытащил пачку измятых купюр и тотчас устыдился этой подачки. И зачем он только сделал ее своей любовницей? Он все испортил. Сотворил какого-то монстра: и не Мадлен, и не Рене.
— Не задерживайся! — бросила она напоследок.
Когда она оказалась метрах в двадцати, удаляясь по залитому солнцем тротуару, он чуть было не бросился вдогонку, до того она была похожа на прежнюю Мадлен — осанкой, движением плеч, быстрой поступью, слегка стесненной узким платьем. Она подходила к перекрестку. Боже, да ведь сейчас он потеряет ее, сам предоставив ей возможность сбежать… Да нет же, куда ей бежать? Не надо бояться, не так уж она глупа. Она будет смирно ждать его в отеле.
Он зашел в первое попавшееся кафе: терпеть больше не было сил.
— Анисового!
Прохладный ликер не принес успокоения. Флавьер вновь и вновь возвращался к той же неразрешимой проблеме. Рене — это Мадлен, и все же Мадлен — не совсем Рене. И никакому доктору не распутать этой головоломки. Или же он, Флавьер, с самого начала ошибался: просто память сыграла с ним злую шутку. Он так мало знал ту, настоящую, Мадлен. Столько событий произошло с тех пор… Хотя нет, разве Мадлен не занимает его мысли денно и нощно? Разве образ ее не запечатлелся в нем навечно? Он узнал бы ее с закрытыми глазами, едва ощутив рядом ее присутствие. Нет, просто Мадлен отличается от всех других женщин: она другой породы. И если раньше она чувствовала себя немного неуверенно в роли Полины, то теперь ей не по себе в роли Рене: сознание ее словно теряется в выборе между столькими оболочками.
Быть может, теперь она окончательно воплотится в Рене… Нет, ни за что! С этим он никогда не согласится! Потому что Рене увядает, у нее нет ни утонченности, ни очарования Мадлен… потому, наконец, что она отвергает все его доводы.
Он взял еще аперитив. Доводы! Можно ли называть так ничем не подкрепленные утверждения? В душе он уверен, что она — Мадлен. И только. Чтобы припереть ее к стенке, чтобы вынудить ее признаться, требуется вещественное, неопровержимое доказательство. Но где его взять?
Алкоголь уже начал струиться по жилам, и Флавьер, напрягая мозг, пытался превратить этот подспудный огонь в яркий свет. Смутно он чувствовал, что доказательство совсем рядом, стоит только протянуть руку. Не раз он видел в сумочке Рене ее удостоверение:
Он расплатился, еще немного пораскинул мозгами. Что ж, рассуждение вполне логичное. Он вышел, сел в трамвай, шедший в сторону почтамта. Внутри была пустота — из-за сделанного им открытия. Теперь ни о чем не хотелось думать. Он разглядывал невыразительные лица пассажиров, сгрудившихся на площадке, и почти желал слиться с ними… Тогда ему было бы не так страшно.
К окошку была очередь, и он безропотно пристроился в хвост. Если связь восстановлена, если заказов не слишком много, скоро он будет знать…
— Могу я позвонить в Дамбремон?
— Какой это департамент?
— Вогезы.
— Дамбремон? — повторил служащий. — Должно быть, он подчиняется Жерарме. В таком случае…
Он окликнул коллегу:
— Слушай, ты-то должен знать. Дамбремон, Вогезы… Месье желает позвонить.
Второй служащий поднял голову:
— Дамбремон? Стерт с лица земли бошами… А куда именно вы хотели позвонить?
— В мэрию, насчет метрики, — ответил Флавьер.
— Там нет больше мэрии, вообще ничего нет. Одни развалины.
— Что же мне теперь делать?
Служащий пожал плечами и принялся что-то писать. Флавьер отошел от окошка. Значит, ни мэрии, ни архивов, ни метрических книг ничего, кроме удостоверения личности, выданного то ли в октябре, то ли в ноябре сорок четвертого… А что такое удостоверение? Нужно доказательство, неоспоримое доказательство того, что Рене уже жила, когда Мадлен… Флавьер медленно сошел вниз по ступенькам. Доказательств нет, с тоской подумал он. Никто и никогда не сможет установить, что они жили в одно и то же время, что их действительно было две. Или, наоборот, что их было не две…
Флавьер шагал без всякой цели. Зря он пил. Зря ходил на почту. До этого он был так спокоен! Почему он не может просто любить эту женщину, не отравляя расспросами их совместную жизнь? Полученное им косвенное доказательство не стоит и ломаного гроша. Совпадение — еще не доказательство. Ну и что теперь? Ехать в Дамбремон, копаться в развалинах? Он становится омерзителен самому себе. А что, если она, устав от его подозрений, бросит его? Если возьмет и исчезнет?
От этой мысли Флавьеру стало нехорошо. Он остановился передохнуть на углу, держась за левый бок, как сердечник во время приступа, потом, сгорбившись, медленно побрел дальше. Бедная Мадлен! Ему прямо-таки удовольствие доставляет ее мучить. И все же почему она молчит?! Ну а если она скажет ему: «Да, я умерла. И возвратилась оттуда… Я видела и не в силах забыть»? Разве не падет он, словно пораженный громом?
«Я и в самом деле схожу с ума! — подумал он. — А может, в безумии и есть высшая логика?» У входа в отель он остановился в нерешительности, потом, увидев цветочницу, купил у нее мимозы и несколько гвоздик. Это оживит комнату. Рене не будет чувствовать себя пленницей. Он вошел в лифт, и запах мимозы в тесной кабине сделался невыносимым, к нему словно примешивался тот, прежний, запах… Вернулось подспудное наваждение. Добравшись до двери в номер, Флавьер еле держался на ногах от безысходного отчаяния. Рене лежала на постели. Флавьер бросил букет на стол.
— Ну, как дела? — спросил он.
Она плачет?! Только этого не хватало! Стискивая пальцы, он подошел к ней.
— Что с тобой?
Он взял ее голову в руки.
— Бедный мой малыш… — проговорил он.
Он никогда не видел вблизи плачущую Мадлен, но не забыл ее мокро блестящие щеки, ее осунувшееся, побледневшее лицо — там, на берегу Сены. Он закрыл глаза, выпрямился.