Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 24)
— Прошу тебя, — выдавил он из себя, — сейчас же перестань плакать… Ты не знаешь… — И внезапно охваченный яростью, он топнул ногой: — Прекрати! Прекрати!
Она села на кровати, привлекла его к себе. Они замерли. Казалось, оба чего-то ждали. Наконец Флавьер обвил рукой плечи Рене.
— Прости меня. Я срываюсь… Но поверь, я люблю тебя.
День медленно угасал. Внизу прогромыхивали трамваи, и с их дуг иногда срывались зеленые шлейфы искр, вспыхивая в стенном зеркале. Мимоза пахла влажной землей. Прижавшись к Рене, Флавьер постепенно успокаивался. К чему эти вечные поиски? С этой женщиной ему хорошо. Конечно, лучше бы это была прежняя Мадлен, но разве сейчас, в сумерки, трудно вообразить, что она здесь, вырвавшаяся на миг из мира теней, в котором растворилась?
— Пора идти в ресторан, — тихо проговорила она.
— Давай лучше останемся здесь…
То было чудесное отдохновение. Она будет принадлежать ему, пока длится ночь, пока лицо ее — лишь бледное пятно на его плече… Мадлен!.. На него нисходил умиротворяющий покой. Нет, их не две… словами этого не объяснить. Он больше не боялся.
— Я больше не боюсь, — пробормотал он.
Она погладила его по лбу. Он ощутил ее дыхание на своей щеке. Запах мимозы набирал силу, волнами растекался по комнате. Флавьер осторожно вытянулся на кровати рядом с Мадлен, чье тепло он вбирал в себя, отыскал ее руку, гладившую перед тем его лицо. Он прикасался к ней легонько, словно пересчитывал пальцы. Теперь он узнавал это тонкое запястье, коротенький большой палец, выпуклые ногти. Как он мог забыть? Боже, как ему хочется спать. Он погружался в потемки, населенные воспоминаниями. Перед ним был руль, на котором лежала хрупкая и такая живая рука — та самая, которая развязала голубую тесьму на пакете и достала оттуда кусочек картона с надписью:
— Ты не хочешь сказать мне, кто ты? — шепнул он.
Из-под теплых век выступили слезы; он машинально попробовал их на вкус, не переставая думать о своем. Потом пошарил под подушкой, пытаясь найти платок.
— Я сейчас.
Он бесшумно прошел в ванную. Сумочка Рене была тут, на столике, среди флаконов. Он открыл ее, порылся, но платка не было. Зато его пальцы наткнулись на что-то… продолговатые бусины… Неужели..? Ну конечно, ожерелье. Он подошел к окну, пригляделся к находке в бледном аквариумном свете, с трудом пробивавшемся сквозь толстые матовые стекла. На янтарных бусинах играли золотистые отблески. Руки его задрожали. Точно: ожерелье Полины Лажерлак.
IV
— Ты слишком много пьешь, — заметила Рене.
Она тотчас оглянулась на соседний столик, опасаясь, что ее услышали. Она не могла не видеть, что в последние дни Флавьер начал привлекать к себе внимание окружающих. Бравируя, тот залпом осушил бокал. Щеки его были бледны, но на скулах проступил яркий румянец.
— Уж не думаешь ли ты, что эта подделка под бургундское ударит мне в голову?
— И все-таки ты совершаешь ошибку.
— Да, я совершаю ошибку… Всю жизнь я только тем и занимаюсь, что совершаю ошибки. Ты не сообщила мне ничего нового.
Опять это беспричинное ожесточение… Рене углубилась в изучение меню, чтобы не видеть этого тяжелого и вместе с тем полного безысходной тоски взгляда, ни на миг не перестававшего ее буравить. Рядом со столиком вырос официант.
— Что угодно на десерт? — спросил он.
— Тарталетку, — ответила Рене.
— И мне, — сказал Флавьер.
Как только официант удалился, Флавьер наклонился к ней.
— Ты ничего не ешь… В былые времена аппетит у тебя был получше. — Он коротко усмехнулся, губы его подрагивали. — Ты запросто расправлялась с тремя-четырьмя бриошами.
— Я не…
— Да-да, вспомни. «Галери Лафайет».
— Опять эта история!
— Да. Это история того времени, когда я был счастлив.
Флавьер перевел дух, пошарил сначала у себя в карманах, затем в сумочке Рене в поисках сигарет и спичек. Он не сводил с нее глаз.
— Не стоило бы тебе курить, — тихо проговорила она.
— Знаю. И курить мне не следует. Но если я загнусь, — он зажег сигарету, помахал спичкой перед лицом Рене, — невелика беда. Ведь ты сама говорила мне: «Умирать не больно»…
Выведенная из себя, она пожала плечами.
— Но это же так, — не унимался он. — Я даже могу точно сказать тебе, где это было: в Курбвуа, на берегу Сены. Как видишь, моя-то память еще в порядке.
Прищурив один глаз из-за дыма, он усмехался. Официант принес тарталетки.
— Давай ешь! — сказал Флавьер. — Обе. Я уже сыт.
— На нас смотрят! — взмолилась Рене.
— Ну и что? Имею же я право сказать, что насытился. Это превосходная реклама для заведения.
— Не пойму, что на тебя сегодня нашло.
— Ничего, дорогая, ровным счетом ничего. Просто мне весело… Почему ты не берешь ложечку? Раньше ты всегда пользовалась ложечкой.
Она оттолкнула тарелку, схватила сумочку, поднялась:
— Ты невыносим.
Он встал вслед за ней. Точно: на них оборачивались, их провожали взглядами, но он уже не испытывал стыда. Люди перестали для него существовать. Он чувствовал себя выше всяких пересудов. Попробовал бы кто-нибудь из этих людей хоть час побыть в его шкуре! Он догнал Рене у лифта: лифтер украдкой разглядывал их. Рене высморкалась, спрятала лицо за сумочкой, делая вид, что пудрится. Вот такой, готовой расплакаться, она нравилась Флавьеру; к тому же простая справедливость требовала, чтобы и она получила свою долю страданий. Длинный коридор они прошли в молчании. Войдя в номер, Рене швырнула сумочку на постель.
— Так больше не может продолжаться, — заявила она. — Твои вечные намеки неизвестно на что… нет, нам лучше расстаться. Иначе я в конце концов просто рехнусь.
Она не плакала, но блестевшая в глазах влага делала их растерянными, и Флавьер печально улыбнулся.
— Помнишь, — начал он, — церковь Святого Николая… ты завершила молитву… Тогда ты была так же бледна, как сейчас.
Рене медленно опустилась на кровать, как будто сверху на плечо ей надавила чья-то невидимая рука. Губы ее шевелились с трудом.
— Церковь Святого Николая?
— Да… такая захолустная церквушка под Мантом… Это было перед самой твоей смертью.
— Перед моей смертью?..
Внезапно она будто переломилась пополам и упала на кровать, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Рыдания сотрясали ее плечи. Флавьер опустился подле нее на колени. Он попытался погладить ее по голове, но она резко отстранилась.
— Не трогай меня! — вскричала она.
— Я внушаю тебе страх? — спросил Флавьер.
— Да.
— Ты думаешь, я пьян?
— Нет.
— Значит, сошел с ума?
— Да.
Он выпрямился и с минуту смотрел на нее, потом провел ладонью себе по лбу.
— Возможно, так оно и есть… И все-таки это ожерелье-Нет, дай мне сказать… Почему ты его не носила?
— Потому что оно мне не нравится. Я ведь тебе уже говорила.
— А может, ты боялась, что я его узнаю?
Она обернулась к нему и пристально поглядела на него сквозь завесу распустившихся волос.
— Нет, — ответила она.
Флавьер погрузился в раздумье, рисуя носком на ковре замысловатую фигуру.