Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 26)
— Прежде всего я хочу, чтобы ты покрасила их хной. А то у тебя одна прядь светлая, другая темная… Тебя и не узнать…
Волосы потрескивали под гребешком, и яркие отблески скользили по их глади. Они были теплыми под пальцами Флавьера, они пахли травой, выжженным лугом, и поднимавшийся от них легкий пар кружил голову, как запах молодого вина. Рене, приоткрыв губы, отдавалась неге. Узел принимал форму, закрепленный множеством шпилек, но Флавьер и не претендовал на то, чтобы сделать безукоризненную прическу. Он стремился лишь восстановить ту благородную и целомудренную корону из волос, которая придавала облику Мадлен светлое изящество портретов Леонардо да Винчи. Открывшиеся уши явили взору свои нежные очертания. Лоб обретал былую выпуклость, рельефность. Флавьер склонился, завершая свое творение. Он пригладил тугой узел, касаниями гребня придал ему волнистость. Его целью было изваять голову статуи, точеную и хладную. Он воткнул последнюю шпильку и выпрямился, ища взглядом в зеркале перед собой преображенное лицо.
Наконец-то оно перед ним — точно такое, каким его столько раз описывал Жевинь! На поверхности зеркала, ярко освещаемого косыми лучами солнца, появился бледный загадочный лик, обращенный куда-то внутрь, к мыслям, роившимся под высоким лбом.
— Мадлен!
Он назвал ее настоящим именем, но она будто не слышала. Только ли свое отражение в зеркале она разглядывала? Не было ли это скорее внутренним видением, сродни тем образам, которые после долгого созерцания начинаешь различать в хрустальном шарике? Флавьер бесшумно обогнул стул и убедился, что не ошибся. Плавные движения гребня, легкие, гипнотизирующие прикосновения пальцев к коже погрузили молодую женщину в глубокую задумчивость, похожую на сон. Она, видимо, почувствовала на себе его взгляд, потому что вздохнула и сделала усилие, чтобы повернуть голову и улыбнуться.
— Еще немного, и я бы уснула.
Она бросила рассеянный взгляд на свою прическу.
— Неплохо! — одобрила она. — Да, так мне больше идет. Правда, все это непрочно.
Она тряхнула головой, и шпильки разлетелись. Тряхнула сильней, и узел развалился: волосы рассыпались по плечам застывшим водопадом. Она разразилась смехом. Флавьер тоже — настолько ему перед этим было страшно.
— Бедный ты мой! — сказала она.
Он продолжал смеяться, сжимая голову в ладонях, и чувствовал, что не в силах больше оставаться в этой комнате. Он задыхался. Скорее на солнце, к трамваям, в толпу! Надо немедля забыть увиденное. Сейчас он вроде алхимика, получившего наконец золото… В ванной он отвернул краны до отказа и наспех привел себя в порядок, поминутно натыкаясь на полочку над раковиной.
— Я спущусь сама? — предложила она.
— Нет! Подожди меня. Что, уж и подождать не можешь?
Голос его так изменился, что она подбежала к двери ванной.
— Что с тобой?
— Со мной? Ничего… Что со мной должно быть?
Флавьер заметил, что она причесалась, как прежде, и не мог решить, рад он этому или нет. Он как попало повязал галстук, надел пиджак, взял Рене под руку.
— Как видишь, я не потерялась! — пошутила она.
Однако Флавьер не был расположен смеяться. Они вышли из отеля и сразу превратились в обычных гуляющих, изнывающих от скуки. Флавьер уже ощущал усталость. Под черепом пульсировала боль. В сквере он был вынужден присесть.
— Извини меня, — сказал он. — Похоже, нам придется вернуться. Что-то мне не по себе.
Она сомкнула губы и постаралась не встречаться с ним взглядом, но покорно помогла ему добраться до отеля и принялась штопать чулки, а он тем временем пытался собраться с силами. Надолго ли хватит ее — торчать взаперти в этой случайной комнате, денно и нощно населенной всевозможными звуками и унылой, как зал ожидания? Удерживать ее он не имел никакого права. И еще он догадывался, что она не вполне успокоилась на его счет. В полдень он попытался было встать на ноги, но нахлынувшее головокружение опрокинуло его на кровать.
— Положить тебе компресс на лоб? — спросила она.
— Нет-нет. Это пройдет. Иди кушать.
— Но ты правда в порядке?
— Да, уверяю тебя.
Однако едва за ней закрылась дверь, Флавьера охватила паника. Это было глупо, поскольку все вещи Рене оставались здесь. Она вовсе не собиралась исчезнуть… «Она может умереть», — подумал он и потер лоб, отгоняя эту безумную мысль. Время шло. Флавьер будто слышал его приглушенный равномерный шорох — шорох сыплющейся струнки в песочных часах. Обслуживали в здешнем ресторане не спеша, он это знал. И все-таки она могла бы и поторопиться. Должно быть, пользуясь его отсутствием, она наслаждается любимыми лакомствами, в которых обычно отказывала себе из опасения, что ему будет не по нраву ее гурманство. Как он не любит эту ее почти животную черту! Еще тогда, в бистро Курбвуа, когда она вышла из кухни одетая как судомойка, — о, как он тогда страдал!.. Вот уже час, как ее нет. Здорово она, видно, проголодалась! От ярости и отчаяния голова у него разболелась еще сильней. Он чуть было не разрыдался от сознания собственного бессилия. Когда она наконец вернулась, он устремил на нее негодующий взгляд.
— Почти полтора часа, чтобы одолеть несчастный бифштекс!
Засмеявшись, она присела на кровать, взяла его за руку.
— Там подавали улиток, — ответила она. — И возились, как всегда, ужасно долго… Как ты тут?
— Да что со мной случится…
— Ну же! Не будь ребенком.
Он отчаянно цеплялся за эту прохладную руку, и мало-помалу на него нисходило умиротворение. Он задремал, по-прежнему сжимая пальцами ее руку, словно дитя любимую игрушку. Когда миновало четыре часа пополудни — самое мучительное для него время, — он почувствовал себя лучше и изъявил желание выйти.
— Далеко мы не пойдем. А завтра я схожу к врачу.
Они спустились вниз. На улице Флавьер притворился, будто что-то забыл.
— Подожди меня здесь, ладно? Я только позвоню по телефону.
Он вернулся, вошел в бар.
— Это дневное меню?
— Да, месье.
— Не вижу, где тут улитки.
— А улиток и не было.
Флавьер осушил бокал, задумчиво промокнул рот платком.
— Впишите мне в счет, — сказал он.
Затем бросился к ней. Он говорил без умолку, рассыпался в любезностях: при желании он умел быть галантным. Повел ее ужинать в фешенебельный ресторан близ Старого порта. Удалось ли ей разглядеть нарочитость за каскадами его жизнерадостного красноречия? И замечает ли она, сколь пристальным иногда становится устремленный на нее взгляд? Но в их отношениях столько наигранного, а Флавьер такой странный человек…
Вернулись они за полночь и проспали долго. В полдень Флавьер пожаловался на головную боль.
— Вот видишь, — сказала она, — стоит нам хоть немного нарушить привычный режим…
— Больше всего мне досадно, что от этого страдаешь ты. Придется тебе снова обедать без меня.
— Я постараюсь не задерживаться.
— О нет, пускай это тебя не волнует.
Флавьер прислушался к ее удаляющимся шагам, потихоньку открыл дверь, вскочил в лифт. Быстрый взгляд в холл, в зал ресторана. Ее нигде не было. Он вышел, обнаружил ее в конце улицы, ускорил шаг. «Вот оно, — подумал он. — Все начинается сначала». Она была в сером костюме, и на тротуаре вокруг нее трепетали тени, отбрасываемые ветвями лип. Она шла быстрым шагом, слегка наклонив голову, не глядя по сторонам. На улице, как в прежние времена, было полно офицеров. Газеты пестрели жирными заголовками, и Флавьер заметил слова, которые будили давнишние воспоминания:
«Свободных номеров нет».
Флавьер едва нашел в себе силы перейти улицу. Он взялся за вырезанную в виде клюва дверную ручку, которой только что касалась рука Рене. Внутри он обнаружил небольшой холл и доску с ключами, откуда Рене, по всей видимости, минуту назад сняла свой.
За стойкой сидел мужчина и читал газету.
— Что вам угодно? — спросил он.
— Дама… — произнес Флавьер. — Дама в сером. Кто она?
— Та, что сейчас поднялась наверх?
— Да. Как ее зовут?
— Полина Лажерлак, — ответил мужчина с режущим слух марсельским выговором.
V
Когда Рене вернулась, Флавьер лежал в постели.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.
— Немного получше. Сейчас встану.
— Почему ты так смотришь на меня?
— Я? — сделав попытку улыбнуться, он откинул одеяло.
— У тебя какой-то странный вид, — настаивала она.
— Да нет же, уверяю тебя.