Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 28)
Вздохнув, он отодвинул недоеденный бутерброд. Пиво казалось мерзким на вкус. От табака рот наполнялся клейкой слюной. Он поерзал на скамье, выбирая положение поудобней. Оттуда, где он сидел, был виден тротуар перед парикмахерской. Незаметно для него ей не выйти. Скорее всего, она вернется в их номер. Как пережить долгий вечер, который им предстоит провести вдвоем? Просить у нее прощения? Умолять ее забыть ссоры?.. У Флавьера, уставившегося на прямоугольник асфальта за стеклом, возникло ощущение, будто он сдает какой-то дьявольски трудный экзамен и того и гляди с треском провалится… Уж себя-то он знал: никогда он не оставит попыток докопаться до истины. Больше всего он любит ее не за то, что она — Мадлен, а за то, что она живая. Как раз переполняющей ее жизнью она и не хочет делиться с ним. Она безмерно богата, он же нищ. Никогда он не согласится остаться перед захлопнутой дверью. Что же делать?
Время тянулось еле-еле. Издали бармен наблюдал за странным посетителем, который не отрывал глаз от окна, то и дело бормоча что-то себе под нос. Невеселые мысли владели Флавьером. Выхода нет. Мадлен неминуемо уйдет. Не запирать же ее на замок… Первый удобный случай — и все будет кончено. Сколько можно ему ссылаться на мигрень и отлеживаться в постели? А может, уже и поздно. Может, как раз сейчас она направится на вокзал или на готовый к отплытию корабль. Ему останется только умереть…
Внезапно подобно видению в поле его зрения возникла Мадлен. Она была с непокрытой головой, волосы ее были стянуты в узел и подкрашены хной…
Флавьер поспешил за ней. Она шла не торопясь, зажав под мышкой черную сумочку, в купленном им сером костюме. Она была в точности такой, какую он призывал во сне. Он приблизился к ней, как тогда на берегу Сены, и уловил исходивший от нее запах: запах осенней земли, палой листвы и увядающих цветов. Держась за сердце, приоткрыв рот, Флавьер шагал как лунатик. Он изнемогал: это было уже чересчур. Он натыкался на прохожих, и те с недоумением оборачивались ему вслед. Вдруг он упадет на углу вон того дома? Или разрыдается?.. Неспешным шагом Мадлен спускалась к развалинам старого квартала. Как он был прав, карауля ее! Судя по всему, она и не думала возвращаться в отель. С равнодушием проходила она мимо магазинов, и предзакатное солнце отбрасывало ее тень далеко назад, к самым ногам Флавьера. Гуляет ли она или же у нее тут свидание? Может быть, она просто хочет насладиться свободой, перед тем как вернуться в кошмар их совместного заточения? А что, если она уже далеко отсюда — чужая в чужом городе?.. Из-за изуродованных фасадов доносилось рычание бульдозеров. С почерневших стен свисали афиши. Посреди груд мусора и щебня играли дети. Все так же слегка покачивая бедрами, Мадлен вышла на набережную Бельгийцев. На миг она остановилась, устремив взгляд на искореженные сваи причала. Парусники, сросшиеся корпусами со своими отражениями в серой воде, дремали, прижавшись один к другому бортами. Какой-то мальчуган греб веслом, сидя на корме лодки с расставленными ногами. Там и сям, уткнувшись в камни, гнили десантные баржи. Это был Марсель и в то же время Курбвуа. Из-под непостижимого настоящего колдовски проглядывало прошлое. Флавьер ощущал себя вне времени. Волны, на которых покачивались обломки досок и сгнившие яблоки, фигурка Мадлен — может, всего этого не существует вовсе? Но как же в таком случае быть с пряным ароматом, перебить который не под силу даже густым портовым запахам? Мадлен направилась по набережной к докам. Не собирается ли она взойти на борт какого-нибудь корабля? Или ей просто-напросто захотелось поглазеть на пароходы и помечтать о далеких странах, куда она могла бы уехать? Между бараками и сараями бесцельно слонялись представители разноплеменной портовой расы, одетые в американские куртки и в штаны с крагами со множеством кармашков. Мадлен, казалось, не замечала никого вокруг. Она смотрела на воду, испещренную радужными пятнами мазута, и на черневшие за лесом мачт и переплетениями рангоута крепостные стены форта Сен-Жан. Изредка навстречу попадались часовые с винтовками за спиной, охранявшие стоянки военных машин. Флавьер устал, но у него и в мыслях не было остановиться. Он ждал неизбежного. И неизбежное пришло — на пристани Ла-Жольетт. Мадлен села за единственный столик то ли кафе, то ли столовой. Флавьер поискал уголок, где бы укрыться. Рядом с ним, как и в тот раз, оказались бочки — огромные, пузатые, с надписями, сделанными белой краской.
Флавьер обогнул бочки. Его осенило чудовищное подозрение. Неужто она собирается… Она была еще довольно далеко от берега и шла, переступая через рельсы. Видимо, сочла, что здесь слишком много кораблей, и искала более уединенное место. Так, друг за другом, они миновали могучие форштевни, которые таращились на них темными глазницами клюзов. Иногда высоко вверху матрос, перегнувшись вниз, стряхивал с сигареты красные искры. Змеились толстенные канаты, которые соединяли с причалом молчаливо высившиеся во мгле громады океанских судов. От фонарей падал желтоватый свет, пронизывающий хороводы мошек. Мадлен торопилась, придерживая рукой юбку, вздымаемую порывами ветра. Она пригнулась, чтобы пройти под перлинем, натянутым низко над землей, и с предосторожностями вышла к берегу. Флавьер следил за ней из тени, отбрасываемой подъемным краном. Вокруг не было ни души. У подножия валунов, поскрипывая, терлись одна о другую бортами две шлюпки. На цыпочках, словно ночной грабитель, Флавьер подкрался к Мадлен. Он обхватил ее за плечи и потянул назад. Она вскрикнула и стала отбиваться.
— Это я, — сказал он. — Отдай письмо.
В пылу схватки сумочка раскрылась. Из нее выпало письмо, переворачиваясь, как гонимый ветром лист. Флавьер попытался наступить на него ногой, но промахнулся. Очередной, более сильный порыв ветра подхватил белый прямоугольник, и он, уже недоступный, мелькнул в пене прибоя. Флавьер все еще прижимал к себе Мадлен.
— Видишь, что ты наделала!
— Пусти меня.
Сунув сумочку в карман, он повлек Мадлен за собой.
— Я иду за тобой от парикмахерской. Ну-ка скажи, зачем ты пришла сюда? Отвечай же! Что было в письме? Ты прощалась со мной?
— Да.
Он встряхнул ее.
— А потом? Что ты собиралась делать потом?
— Уехать… Куда глаза глядят! Я так больше не могу.
Он ощущал пустоту в голове и тяжесть во всех членах. Огромная усталость навалилась ему на плечи.
— Ладно, пошли отсюда!
Они углубились в хитросплетение узких улочек, где шатались подозрительные тени, но бродяг Флавьер не боялся. Он и не думал о них. Пальцы его крепко стискивали локоть спутницы. Он торопил ее, на сей раз особенно остро ощущая, что вернулся с ней издалека из страны мертвых.
— Теперь, — прервал он молчание, — я имею право знать… Ты Мадлен!.. Ну признайся же!
— Нет.
— Тогда кто ты?
— Рене Суранж.
— Это неправда.
— Нет, правда.
Он запрокинул голову, глядя на узенький ручеек неба среди высоких слепых строений. Ему хотелось ударить ее так, чтобы она тут же умерла.
— Ты Мадлен, — с яростью повторил он. — И доказательство тому что ты назвалась хозяину той маленькой гостиницы Полиной Лажерлак.
— Это чтобы сбить тебя с толку, если бы ты вздумал меня искать.
— Сбить меня с толку?
— Да… раз тебе так уж хочется, чтобы я непременно была еще и этой самой Полиной… Я была почти уверена, что ты начнешь искать, неизбежно придешь туда. Я хотела, чтобы ты сохранил воспоминание только о той, другой, чтобы ты забыл Рене Суранж.
— Тогда к чему эта прическа, хна?
— Говорю же тебе: чтобы стереть из твоей памяти Рене Суранж… чтобы для тебя никогда не было никого, кроме твоей Мадлен.
— Нет!.. Тебя, тебя я хочу сохранить!
В отчаянии он сжал ей руку. Сейчас, в темноте, он узнавал ее целиком: по походке, по запаху, по тысяче примет, безошибочно угадываемых любовью. Смутно долетавшие звуки аккордеона и мандолины исходили, казалось, прямо из стен. Вдалеке мигали фонари. Изредка откуда-то из-за них доносился гудок, напоминавший рев ночного хищника.
— Почему ты решила убежать? — спросил Флавьер. — Ты несчастлива со мной?
— Да.
— Из-за моих расспросов?
— Из-за них… и всего остального.
— А если я обещаю не расспрашивать тебя… никогда?
— Бедный ты мой… Это тебе не под силу.
— Послушай… Ведь то, о чем я прошу, очень легко. Признайся, что ты Мадлен, и мы никогда больше не будем об этом говорить. Мы уедем из Марселя… Будем путешествовать. Ты увидишь, как хороша жизнь.
— Я не Мадлен.
Господи, какое непостижимое упрямство!
— Да ведь ты совсем как она глядишь в пустоту, укрываешься в невидимом мире…
— У меня свои заботы, и с ними не справиться никому, кроме меня самой.
Он понял, что она плачет. Обнявшись, они зашагали к ярко освещенному бульвару, торопясь очутиться в стране живых. Флавьер вытащил платок.