Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 20)

— Кофе?.. Ликер?..

— Ликер. Мирабелевый.

Время шло. Флавьер курил; взгляд его был тускл, на лбу у корней волос выступила испарина. Люди вокруг один за другим поднимались с мест. Со столов убирали посуду. Незачем торчать здесь все восемь дней. Завтра же в Ниццу. Отдохнуть там немного и распрощаться с Францией. Он поднялся, ощущая ломоту в суставах. Зал опустел. Зеркала бессчетное число раз отражали тощую фигуру Флавьера, неуверенно пробиравшегося между столиками. По лестнице он взбирался медленно, давая себе последний шанс, но повстречал лишь двух американцев, вприпрыжку сбегавших по ступенькам. В номере он разделся, побросал одежду в кресло и улегся на бок. Заснул он с трудом и даже во сне за кем-то гнался.

Проснулся он совершенно разбитым: странный привкус во рту, похожий на привкус крови, и свинцовая тяжесть во всем теле. До чего же он себя довел! По собственной глупости! Если б он забыл эту женщину еще тогда, в сороковом, если б не стал рядиться в траур, не пренебрегал здоровьем… Ну а теперь он, видно, сходит с ума. В нем вдруг вспыхнула ненависть — к ней, к самому себе, умничающему болвану с непонятными вывертами. Он осторожно помассировал веки, приложил ко лбу ладонь — похоже, скоро и этот жест войдет у него в привычку… Еще немного, и с ним начнут разговаривать успокаивающим тоном, как с больным. Скорее отсюда! Он поспешно оделся, торопясь узнать расписание поездов. Марсель с его дымом, гвалтом, с его кипением жизни страшил его. Вдобавок уже тянуло испытать на себе материнскую заботу женщин в белых халатах. Он мечтал о тишине; он был готов завязать с кем-нибудь роман, лишь бы воздвигнуть заслон перед ужасной мыслью, которая время от времени набухала и лопалась в нем, как переполненная черной кровью вена: «Я схожу с ума!»

Приведя себя в порядок, он вышел из номера. Голова по-прежнему болела. Медленно спустившись по лестнице, он отдышался и направился к окошку регистратуры. В небольшом холле напротив завтракали постояльцы, все как один плотные, крепко сбитые, мерная работа их челюстей вызывала у Флавьера отвращение. Он обратил внимание на одного толстяка — не сон ли это? — в галстуке у которого… Боже! Неужели это он?.. Элегантно одетый мужчина лет пятидесяти разрезал пополам хлебец, беседуя о чем-то с молодой женщиной, сидевшей к Флавьеру спиной. Длинные темные волосы женщины спускались под накинутую на плечи меховую шубку. Чтобы увидеть ее лицо, надо было войти в зал. Да, он войдет… чуть позже. Пока он еще чересчур взволнован. Ну да ничего, эту идиотскую чувствительность он преодолеет. Машинально он вытащил из портсигара сигарету, но тут же положил ее обратно. Спокойнее. Да и вообще, эта парочка его совершенно не интересует. Облокотившись о стойку у окошка, он вполголоса спросил у служащего:

— Видите вон того господина… лысоватый, разговаривает с женщиной в шубке… Напомните-ка мне, как его зовут.

— Альмариан.

— Альмариан!.. А чем он занимается?

— Да всем понемногу, — подмигнул служащий. — Сейчас есть на чем заработать деньги — и он их зарабатывает!

— С ним его жена?

— Конечно нет. Он их, знаете ли, часто меняет.

— У вас не найдется телефонного справочника?

— А как же, месье.

Флавьер направился к креслу в глубине холла, откуда должно было быть видно лицо женщины. Усевшись, он притворился, будто изучает справочник, затем поднял глаза на спутницу Альмариана, и уверенность озарила его сознание подобно солнечному лучу, пробившемуся сквозь тучи… Мадлен! Это она. Как он мог сомневаться? Она изменилась, постарела, лицо ее округлилось… Это другая Мадлен, но это и та же, прежняя… Та же!

Он медленно откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Не было сил достать платок и утереть пот, заливавший лицо. Попытайся он сделать движение, даже умственное усилие, и он, наверное, потерял бы сознание. Он не шевелился, но образ Мадлен был тут, в памяти, он пронизывал его мозг подобно раскаленной игле, жег под сомкнутыми веками. «Если это она, я умру», — промелькнула мысль. Справочник выскользнул у него из рук и упал на пол.

Прошло немало времени, прежде чем Флавьер сумел овладеть собой. Подумаешь, увидел двойника Мадлен. Не терять же из-за этого голову. Он открыл глаза. Нет, это не двойник. Откуда берется это чувство уверенности, когда точно узнаешь что-то или кого-то? Теперь он твердо знал, что Мадлен здесь, рядом с толстяком Альмарианом. Как знал он, что не грезит, что он Флавьер, а не кто-нибудь другой, и что он невероятно страдает — оттого, что при всем том уверен, что Мадлен мертва…

Альмариан поднялся и подал женщине руку. Флавьер нагнулся подобрать справочник и застыл в этом положении до тех пор, пока пара не проследовала мимо него. В его поле зрения попали легкие туфельки, подол шубки… Выпрямившись, он увидел их сквозь решетку лифта, наложившую на лицо Мадлен легкую сетку теней, и вновь ощутил резкий укол прежней любви. Он нерешительно сделал несколько шагов, бросил справочник на стойку, спрашивая себя, заметила ли она его, узнала ли.

— Месье оставляет комнату за собой? — осведомился служащий из-за окошка регистратуры.

— Разумеется, — буркнул Флавьер.

Это слово определяло его дальнейшую судьбу, и он сознавал это.

Утро он провел под палящими лучами солнца, блуждая в окрестностях Старого порта. Здесь тесно переплелись между собой дороги войны и коммерции. Древние камни сотрясались, как склоны вулкана, когда под разгрузку подходил очередной состав. Стремясь унять внутреннюю дрожь, Флавьер вбирал в себя шум и людскую суету. Однако никакое скопление народа не в силах было избавить его от страха: ведь он своими глазами видел труп… И Жевинь его видел, и старуха, обрядившая Мадлен в последний путь, и полицейские, проводившие это дурацкое расследование. Труп был опознан добрым десятком людей… Так что с Альмарианом вовсе не Мадлен… Флавьер выпил анисового ликера в баре на улице Канебьер. Одну рюмку. Но в голове сразу слегка зашумело. Он прикурил сигарету от зажигалки — зажигалки, которая не может лгать, которая тут, в его руке, отполированная прикосновениями его пальцев, столько раз вертевших ее подобно бусинам четок в безмолвной молитве. Мадлен умерла — там, у подножия колокольни, а за много лет до этого Полина… И тем не менее… Он подстегнул себя порцией виски, до того фантастична была мысль, пронзившая его мозг. Их разговор в Лувре он помнил так ясно, будто он происходил вчера. «Когда-то я уже проходила здесь под руку с мужчиной, — сказала тогда Мадлен. — Он был похож на вас, только носил бакенбарды…»

Как все вдруг встало на свои места! Тогда он еще не в состоянии был понять: он был чересчур полон жизни, ослеплен предрассудками; тогда он был далек от горя, болезни… Теперь же он готов принять невероятную и утешительную правду. Точно так же, как Полина позаимствовала тело у Мадлен, Мадлен в свою очередь… А может, и сам он уже видел когда-то в далекие, изгладившиеся из памяти времена это фиолетовое море, эти серые паруса?.. Что, если смерть уже настигала его? Сколько раз?.. Господи, если б можно было знать наверное!.. Мадлен — та знала… Тогда откуда этот страх? Чего он боится? Проснуться? Утратить веру в чудо? Жестоко обмануться? Нет. Он боится лишь одного: увидеть ее, потому что он бы не удержался и заговорил с ней. А сможет ли он вынести взгляд этих глаз? Без дрожи услышать звук ее голоса?

Пошатываясь, он встал, добрался до «Уолдорф Астории» и переоделся к ужину. Он облачился в черное, по-прежнему считая себя обязанным носить траур. Едва он открыл дверь в бар, как увидел в обеденном зале ее. Она, казалось, думала о чем-то своем, уткнувшись подбородком в скрещенные на столе руки, пока Альмариан вполголоса отдавал распоряжения метрдотелю — вероятно, заказывал блюда, не значившиеся в куцем меню. Флавьер сел, поднял палец, и бармен, успевший изучить его вкусы, поставил перед ним стакан. На тесной дорожке толклись танцующие парочки, а в зале ужинали посетители и лавировали с тележками между столиков официанты в белых куртках. Мадлен выглядела печальной, и печаль эта завораживала Флавьера. Ведь и раньше… И все же, что ни говори, а Жевинь холил ее! Мучительно думать, что после этого она прошла через столько рук и теперь прозябает, вынужденная жить с этим Альмарианом, похожим на хитроумного багдадского халифа. В ушах у нее безвкусные серьги. Ногти ярко накрашены. Та, прежняя Мадлен была куда утонченней! Флавьеру казалось, будто он смотрит плохо поставленный фильм с безвестной актрисулькой вместо кинозвезды. Мадлен ела без аппетита, изредка пригубляя бокал. Похоже, она испытала облегчение, когда Альмариан встал. Они прошли в бар, выискивая свободный столик. Флавьер крутанулся на табурете, отворачиваясь от них, но услышал позади себя голос Альмариана, требовавшего сигарет с фильтром. Может, пора? Иначе потом он никогда не наберется смелости… Флавьер протянул бармену купюру и соскользнул с табурета на пол. Остается повернуться и сделать три шага. Тогда четыре года тревоги перестанут давить ему на плечи; прошлое придет в согласие с настоящим; Мадлен окажется тут, как если бы он оставил ее накануне, после прогулки куда-нибудь в Версаль. И быть может, она забудет, как ушла…

Решившись, он сделал эти три шага, церемонно склонился перед молодой женщиной и пригласил ее на танец. Несколько секунд он совсем близко перед собой видел Альмариана — пожелтевшие щеки, маслянисто-черные глаза — и обращенное к нему лицо Мадлен, ее бесцветный взгляд, не выражавший ничего, кроме скуки. Она нехотя согласилась. Неужели она до сих пор его не узнала? Обнявшись, они покачивались в такт музыке, и в горле у Флавьера стоял ком. Ему казалось, будто он нарушает чье-то повеление, преступает какой-то важный запрет.