Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 19)

— Садись! — заорали на него сзади. — Да сядь же!

Ошеломленный, едва сдерживая рвущийся из груди крик, он схватился за ворот. И ничего не понимая, тупо взирал на взлетающие в воздух кепки, приветственные жесты, блеск труб. Чья-то грубая рука вынудила его сесть.

II

Нет, то была не она… Флавьер остался на следующий сеанс, он заставил себя смотреть на экран хладнокровно; он ждал появления лица, сконцентрировав все внимание, готовый уловить и запечатлеть образ. И образ возник — правда, всего лишь на секунду. Внешне Флавьер никак не изменился, зато внутри все всколыхнулось. Ложная тревога, конечно: женщине на экране за тридцать, довольно полная… что еще? Рисунок губ несколько иной. Однако сходство поразительное. Особенно глаза… Флавьер напрягал память, силясь совместить этот еще совсем свежий образ с давнишним воспоминанием, пока от образа не остались одни разноцветные пятна, как это бывает, когда посмотришь на чересчур яркий свет. Вечером он опять пришел в кинотеатр. Подумаешь, уедет завтрашним поездом… Зато вечером он сделал маленькое открытие: мужчина, чье лицо крупным планом предшествовало появлению лица незнакомки, явно был с ней вместе: муж или любовник, неясно, но он ее сопровождал. Он держал ее под руку, чтобы ее не унесло от него толпой. Другие подробности, которых Флавьер не заметил днем: мужчина был хорошо одет, носил в галстуке огромную жемчужину, на незнакомке же была меховая шубка… Была и еще одна деталь, но какая?.. Как только хроника закончилась, он вышел из зала. Уличное освещение было скудным, по-прежнему шел дождь, и Флавьер глубоко надвинул шляпу — из-за сильного ветра. Благодаря этому на память ему пришел ускользнувший было кадр из марсельской хроники: мужчина был с непокрытой головой, хотя и в пальто, а на заднем плане расплывчато виднелся фасад отеля с тремя огромными буквами по вертикали: РИЯ. Вероятно, название. Укрепленные на торце здания буквы, по всей видимости, зажигались с наступлением темноты. Что-нибудь вроде «Астории»… Ладно, ну и что из того? Да ничего… Флавьер просто развлекался тем, что восстанавливал каждый кадр; давненько не отдавался он своему любимому занятию рассуждениям. Ему доставило удовольствие сделать логический вывод, что мужчина и женщина вышли из этого отеля, чтобы посмотреть на торжественную встречу. Что же касается сходства… Да, женщина немного похожа на Мадлен. Ну и что? Эка невидаль! Разве это повод для переживаний? Там, в Марселе, какой-то человек наслаждается жизнью подле женщины, чьи глаза… Да мало ли на свете счастливых людей? Теперь, когда война окончилась, они будут попадаться на каждом шагу! Как это ни горько, придется с этим смириться. Флавьер не заметил, как очутился в баре отеля. Правда, он обещал врачу… но сейчас ему просто необходимо выпить стаканчик-другой, чтобы выкинуть из головы тех постояльцев «Астории».

— Виски!

Он выпил три порции. Какое это имеет значение, раз он все равно собирается лечиться всерьез? Зато в виски камнем тонут угрызения совести, тревоги, вся накопившаяся боль. Остается только смутное ощущение огромной несправедливости, но тут выпивка бессильна. Флавьер лег спать. Как глупо было откладывать отъезд!

Утром, после того как несколько купюр перекочевало из его бумажника в карман проводника, он уже ехал в купе первого класса. Могущество, которое дают деньги, пришло к нему слишком поздно. Не в их власти снять тоску, усталость, изгнать лихорадку из крови. Вот если б он был богат перед войной… если б он мог предоставить Мадлен… Черт, опять старая песня! Но зажигалку он все-таки сохранил. Наверно, из-за той дурацкой хроники. Впрочем, что мешает ему опустить окно и выбросить ее на убегающую насыпь? Есть предметы, обладающие скрытой властью; они таят в себе невидимый яд и медленно отравляют жизнь. Бриллианты, например. Почему бы и зажигалке не обладать этой таинственной силой? Но от нее он никогда не решится избавиться. Она — прямое подтверждение того, что счастье было так близко… Он завещает похоронить себя вместе с этой безделушкой. Еще одна бредовая идея — унести с собой в могилу зажигалку!.. Под стук колес, в мерном укачивании Флавьер грезил… Почему его всегда так неудержимо влекла тайна подземных галерей, завораживало постукивание капель в глубине грота, едва уловимое дыхание ночи из сплетения переходов, лазов, туннелей — весь этот застывший причудливыми извилинами мир, изобилующий озерами с черной водой, начиненный рудными жилами и драгоценными камнями, что покоились в толще пород? Живя в Сомюре (да, все началось именно там — быть может, одинокое детство тому причиной?), он читал и перечитывал сборник древних мифов, бесценный подарок дедушки… На форзаце был начертан девиз: «Labor omnia vincit improbus»[2], и стоило перелистнуть испещренные ржавыми точками страницы, как взору представали удивительные гравюры: вот Сизиф катит в гору камень, Данаиды наполняют водой бездонную бочку… наконец, Орфей выходит из могилы, держа за руку Эвридику. В белых одеждах та напоминала, несмотря на свой греческий профиль, маленькую героиню Киплинга… Голова Флавьера покачивалась на грязном кружеве подголовника, и он созерцал проносящийся в прямоугольнике окна деятельный мир живых. Ему было хорошо: он радовался самому себе, своей усталости, обретенной свободе. В Ницце надо будет купить виллу где-нибудь на отшибе. Днем он будет спать, а вечером, когда летучие мыши расправляют крылья, похожие на черные стяги, — бродить по берегу, ни о чем не думая… Как это прекрасно — ни о чем не думать! В забвение сна он вступал подобно страннику, который узнает родные места и, ободренный, шагает все уверенней…

Когда поезд остановился в Марселе, Флавьер вышел из вагона. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы остаться в этом городе. Впрочем, на всякий случай он справился у железнодорожного служащего.

— Ваш билет дает вам право сделать в пути остановку до восьми суток.

Ну вот, скоро он уедет. Короткая остановка ни к чему не обязывает. Так, проверка ради очистки совести. Взмахом руки Флавьер остановил такси.

— В «Асторию».

— В «Уолдорф Асторию»?

— Разумеется, — ответил Флавьер с внезапным раздражением.

В холле громадного отеля он незаметно огляделся вокруг, прекрасно зная, что все это не более чем игра. Сейчас он играл в страх. Он так любил это напряжение, это ожидание неизвестно чего!

— Вы к нам надолго?

— М-м… да… наверное, на недельку.

— Сейчас свободен только большой двухкомнатный номер на втором этаже.

— Мне это безразлично.

В лифте Флавьер спросил служителя:

— Когда сюда приезжал генерал де Голль?

— В позапрошлое воскресенье.

Флавьер подсчитал: двенадцать дней назад. Немало воды утекло.

— Вы случайно не приметили мужчину — немолодого, элегантно одетого, с жемчужной заколкой в галстуке?

Он замер в ожидании ответа, чувствуя, как тревожно заныло в груди, хотя был совершенно уверен, что все это ни к чему не приведет.

— Нет, не припоминаю, — ответил лифтер. — Столько народу меняется!

Этого и следовало ожидать! Подавив в себе разочарование, Флавьер вошел в номер и запер дверь на ключ: старая привычка. Страсть к замкам, щеколдам, запорам была у него всегда, но теперь она уже довлела над ним. Он побрился, постарался одеться как можно изысканней. Это входило в правила игры. Руки его слегка дрожали, а глаза — он удостоверился в этом в зеркале ванной — блестели, как у актера перед выходом. Небрежной походкой он спустился по широкой лестнице, направился к бару с таким видом, будто шел на встречу со старым знакомым. Осматривался, задерживая взгляд на каждой попадающей в поле зрения женщине. Сел на свободный табурет.

— Виски!

По обеим сторонам узкой танцевальной дорожки, развалясь в огромных креслах, непринужденно разговаривали посетители. Беседовали и стоя, с сигаретой в руке. В стаканах красовались трехцветные флажки, мириадами отблесков сверкали бутылки, лихорадочно пульсировала музыка — жизнь обретала былой блеск. Флавьер пил виски жадно, маленькими глотками. Лихорадка проникала в него. Он чувствовал, что готов. Готов к чему?

— Повторить!

Готов без содрогания принять их появление. Только раз увидеть их, и все. Может, они в ресторане? Флавьер направился к огромному залу, где им тотчас завладел метрдотель.

— Месье один?

— Да, — растерянно ответил Флавьер.

Ослепленный в первое мгновение яркими огнями, смущенный, он неловко опустился на стул, к которому его подвели. Пока он еще не решался рассматривать посетителей. Почти наугад выбрал несколько блюд и только потом с деланно скучающим видом медленно обвел взглядом зал. Много офицеров, мало женщин; ничьего внимания он не привлек. Одиноко сидящий в своем углу, он никого не интересовал, и внезапно он понял, что его рассуждения притянуты за уши и пара, виденная им на экране, может, и ногой не ступала в этот отель. Камера случайно выхватила их из толпы на тротуаре; с таким же успехом они могли приехать на машине или прийти из соседнего отеля. Что из этого следует? Не обшаривать же весь город! Да и зачем? Чтобы отыскать женщину, отдаленно похожую на… Чтобы оживить умершую любовь? Он заставлял себя есть. Да, он чудовищно одинок; он ездил в Париж, чтобы окунуться в бушующее море радости и ненависти, затопившее послевоенную Европу. Паломничество на могилу было всего лишь предлогом. Теперь он, Флавьер, не более чем жалкий обломок кораблекрушения, выброшенный на берег приливом. Остается одно — вернуться в Дакар, к привычным обязанностям. А если уж непременно нужно лечиться, то там тоже есть клиники…