Брук Лин – Чёрный сад (страница 8)

В эту секунду гаснет свет. Занавеси закрываются, проведя этим поцелуем черту в жизни мужчины. Резкое включение люстр слепит глаза, и голос из динамиков объявляет антракт.

Я откидываюсь на спинку кресла и поворачиваюсь к Давиду:

— Это твоя любимая сцена потому, что герой наконец-то добился своего и поцеловал ее?

— Примитивно. Все намного глубже. Поцелуй здесь — всего лишь вершина айсберга.

В ложу бесшумно входит официант. Он вносит серебряное ведерко со льдом и шампанским, быстро расставляет закуски и исчезает. Давид поднимается с места, берет бутылку, открывает ее и разливает напиток по бокалам.

— В данном случае эта «вершина айсберга» имеет сокрушительную силу, — отмечаю я и, встав следом, подхожу ближе к нему. — Уверена, этот поцелуй приведет героя к необратимым последствиям.

Он молча кивает, соглашаясь со мной, и протягивает мне фужер. Я принимаю его и продолжаю рассуждать, находясь под впечатлением:

— Она ведь даже не воспринимала его как мужчину. Для нее этот поцелуй всего лишь крик отчаяния, попытка спастись от одиночества. Но не вожделение. Не страсть. И уж тем более не любовь.

— Так и работает одержимость. Тебе плевать, что чувствует другой. Твоя единственная цель — поглотить его. Завладеть его вниманием, временем, мыслями. Любой ценой.

Задумываюсь, вращая тонкую ножку хрусталя между пальцами и наблюдая, как свет люстр преломляется в напитке.

— Интересно, каково это? Полностью отдать себя во власть слепого, горячего сердца, отключив рассудок?

Я поднимаю взгляд на Давида. Вся прелесть этого мужчины в том, что с ним интересно не только в постели. Его ум — вот что действительно заводит. В его рассуждениях я чувствую превосходство, нескончаемый опыт и силу. И это восхищает, заставляя желать его еще больше.

Дугаев не спешит с ответом. Делает глоток и только потом заключает:

— Это как гореть заживо, но молиться, чтобы этот огонь никогда не погас.

— Красивая метафора. Тебе знакомо это чувство? — не удерживаюсь от любопытства я.

Давид откидывается на ограждение и смотрит на меня с легкой, снисходительной улыбкой.

— Я прожил достаточно длинную жизнь. И знаком со многими чувствами.

— И как понять, что ты перешел грань и стал одержимым?

Он задумывается лишь на мгновение, а после отвечает:

— Когда ты знаешь прогноз погоды в чужом городе лучше, чем в своем. Когда годами хранишь в памяти оттенок глаз и помнишь цвет свитера, в котором человек был в один-единственный, ничего не значащий вечер. Когда ты узнаешь его шаги в толпе. Когда собираешь каждое случайно брошенное им слово тебе, а по ночам перебираешь их, пытаясь найти скрытый смысл там, где его нет.

— Разве это не любовь? Мне кажется, любой влюбленный ведет себя точно так же.

Мужчина сухо усмехается.

— В начале — да. Влюбленность и одержимость очень похожи. Но со временем одержимость всегда идет в сторону саморазрушения, а любовь — созидания. В этом вся разница.

— Звучит… соблазнительно, — хмыкаю я. — Даже захотелось ощутить на себе это разрушительное сумасшествие.

Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию между нами. Кончиками пальцев касаюсь его галстука и провокационно медленно, глядя ему прямо в глаза, ослабляю узел. Он не сопротивляется. Кладет руку на мою талию и притягивает меня еще ближе.

— Бойся своих желаний, зеленоглазка. У них есть страшное свойство сбываться.

Слышу за спиной шорох портьер. Оборачиваюсь и вижу помощника Давида. Он стоит на пороге с черной папкой в руках. Его появление настолько некстати, что я с трудом подавляю вспышку раздражения.

Я неохотно выпускаю галстук Давида и делаю шаг назад. Помощник, не удостоив меня даже мимолетным взглядом, быстро подходит к боссу. Он наклоняется, что-то тихо сообщает ему на ухо, вкладывает документы прямо в ладонь и так же бесшумно покидает нас.

Дугаев тут же открывает папку. Решив не мешать ему, я отступаю к столику с закусками. Беру канапе, отправляю в рот и запиваю глотком шампанского. Скучающе сканирую пространство ложи, оценивая интерьер. И только сейчас осознаю, насколько была поглощена мужчиной и спектаклем, что даже не заметила роскошь, в которой находилась. Оцениваю тяжелую лепнину на потолке, дорогой бархат портьер и старинные полотна в позолоченных рамах.

Как вдруг краем глаза улавливаю силуэт Давида и застываю.

Резкая перемена в его настроении настораживает. Он вчитывается в строки с пугающе сосредоточенным лицом. И выглядит максимально напряженным.

Я подхожу ближе, накрываю ладонью открытую страницу, перекрывая текст, и пытаюсь вернуть его в прежнее состояние:

— Может, оставишь это на потом? — шепчу я, потянувшись к его шее. Губами касаюсь мочки уха, слегка прикусываю и провожу влажным кончиком языка. — Зачем портить такой вечер работой?

Давид резко и грубо отбрасывает мою руку. Мои инстинкты, годами заточенные на выживание, мгновенно взрываются сиреной.

Я опускаю взгляд на открытую страницу, и меня ошпаривает кипятком. Это не рабочие документы. Это досье. На Эмму Торнтон.

Фотографии. Точные даты. Распечатки с камер наблюдения в аэропорту Хитроу. Мое лицо крупным планом, мое фальшивое имя, моя разобранная по косточкам, уничтоженная легенда. Я чувствую, как кровь отливает от кожи, а конечности мгновенно леденеют.

Не успеваю даже сделать вдох. Давид с яростью швыряет папку в сторону и разворачивается ко мне. Впивается пальцами в мои скулы, жестко фиксируя голову, и выцеживает каждое слово:

— Кто. Ты. Такая?!

— Эм…

— Я даю тебе один шанс выйти отсюда живой, — рычит он, пресекая мою попытку соврать. — Но, если я сейчас услышу из твоего рта «Эмма Торнтон», я сверну тебе шею прямо здесь.

Дикий, неконтролируемый страх поднимается откуда-то из живота и растекается по всему телу. Мозг начинает работать в аварийном режиме, лихорадочно перебирая варианты. Мой пульс зашкаливает, сердце колотится в горле, но я смотрю ему прямо в глаза. Не моргаю. Не отвожу взгляда. Прикладываю все свои усилия на то, чтобы не показать своего страха.

— Кто тебя подослал ко мне?! — Давид буквально полыхает от ярости. — На кого ты работаешь?

— Ч-что? — нервно выдыхаю я.

В голове происходит щелчок. Дугаев решил, что я здесь по заданию? Что кто-то подослал меня специально к нему? Это действует на меня отрезвляюще. Мужчина понятия не имеет, кто я на самом деле, и ошибся в мотиве. И это мой козырь.

— Давид, до аукциона я понятия не имела, кто ты такой, — начинаю я максимально искренне. — Я прилетела сюда по своим делам. Я простая девушка из…

— Простые девушки не сидят в VIP-ложах! — перебивает он. — И их не пытаются выкрасть высококлассные наемники!

Дугаев разжимает пальцы, но лишь для того, чтобы мертвой хваткой сомкнуть их на моем горле, полностью перекрывая доступ к воздуху. Одним рывком он разворачивает меня и с силой впечатывает спиной в балюстраду. Угол ограждения болезненно врезается в поясницу, срывая с моих губ хриплый, непроизвольный стон.

— Это последнее предупреждение!

Он наклоняет меня назад, над пустотой, и я понимаю, что, если его пальцы разожмутся, я полечу вниз. Перед глазами плывут черные точки. Кровь набатом бьет в висках, живот сводит от нервов, но я стараюсь задушить панику в зародыше.

В голове вихрем проносятся заготовленные легенды. Десятки личностей, сшитые для разных ситуаций. Но нужно выбрать ту, что идеально ляжет на образ Эммы Торнтон. Мозг начинает работать на пределе своих возможностей. Сейчас я — брюнетка, зеленые глаза. Под этот типаж у меня есть две «личности». Первая — скучная, не потянет. А вот вторая… Дерзкая и богатая на проблемы. Идеально.

— Меня зовут Катарина Лисовая. Фамилия по матери. Я внебрачная дочь одного очень влиятельного человека из Восточной Европы.

Я делаю паузу, проверяя его реакцию. Хватка на горле чуть слабеет, но он все еще держит меня над пропастью. Дышать в таком положении все тяжелее.

— Перед смертью отец включил меня в завещание, — продолжаю я с наигранным драматизмом. — Его законная семейка нашла меня и теперь требует отказаться от всего. А я что, на дуру похожа? Я готова уступить пару активов, но свою долю оставлю себе. Как компенсацию за тяжелое детство без папочки.

Я нервно сглатываю слюну, чувствуя, как его большой палец болезненно вдавливается в кадык.

— Но моих новоявленных «родственников» это не устраивает. Они хотят все. И я уверена, что эти наемники были от них. Потому что они знали мое настоящее имя.

Давид слушает внимательно. Сканирует меня, выискивая хоть малейший признак лжи. Но он ничего не найдет. Потому что пока мама защищала меня собой, папа учил меня защищаться самой. А еще он учил меня искусству лжи. Как выкручиваться на любых допросах. Даже под дулом пистолета.

И сейчас я как никогда благодарна ему за эти уроки.

— Зачем тебе нужна была шкатулка?

— Эту работу подкинул мне знакомый, который занимается мутными делами. Мне сейчас очень нужны деньги на хороших адвокатов. Поэтому я согласилась на такую легкую легальную работу. Думала прилечу, выкуплю шкатулку и получу свои десять кусков, — намеренно добавляю жаргон, вживаясь в роль Лисовой. — Встреча с тобой — счастливая случайность.

— Кто заказчик шкатулки?

— Я ее не видела лично. Знакомый сказал, что это состоятельная дама — взрослая женщина из России, которая по каким-то причинам невыездная и не может сама посетить Англию.