Брук Лин – Чёрный сад (страница 10)

Но вибрация моего телефона на тумбочке разрезает тишину и возвращает меня к реальности. Я тянусь к гаджету, чтобы сбросить вызов и выключить его, но, заметив на экране «Мамочка», резко прихожу в себя.

— Подожди… — я упираюсь ладонью в мужскую грудь, пытаясь остановить этот напор.

Но Давид игнорирует сопротивление, прокладывая обжигающую дорожку поцелуев к моему животу.

— Это мама. Мне нужно ответить, — с трудом произношу я, борясь с накатывающим дурманом.

— Ответишь потом, — он опускается еще ниже, и я еле сдерживаюсь, чтобы не заскулить от невыносимого наслаждения.

— Нет, Давид. Серьезно.

Я отталкиваю его резче, чем планировала. Дугаев мгновенно замирает. Смотрит на меня снизу вверх с острым прищуром, в котором горячее возбуждение за долю секунды смешивается с заметным раздражением. Он не привык, чтобы его останавливали.

Но сейчас мне не до этого. Мама не стала бы звонить без причины. У нас есть правило: во время отпуска мы не выходим на связь с внешним миром без крайней необходимости.

Если я не отвечу, она позвонит снова. Если выключу телефон — запаникует. А если мама запаникует, ничего хорошего из этого не выйдет. Я слишком хорошо ее знаю.

— Я сварю нам кофе, — бросаю, отталкивая Давида.

Схватив телефон, я поднимаюсь с кровати и быстро направляюсь к выходу. Выскальзываю из спальни, плотно закрываю за собой дверь и только тогда отвечаю на звонок.

— Алло.

— Привет, родная, — голос мамы звучит бодро. Даже слишком.

Что-то случилось.

— Привет, мамуль.

— У тебя все хорошо? Почему сменила номер?

— Все хорошо, просто потеряла телефон. В целях безопасности оформила новый номер, — ложь слетает с губ с привычной легкостью. И горло тут же сдавливает знакомая, едкая горечь.

Ненавижу лгать маме. Всем остальным я могу врать без угрызений совести. Но с самым родным человеком ложь превращается в яд, медленно разъедающий меня изнутри.

— Как у вас дела? — спрашиваю аккуратно.

Я прохожу на кухню, включаю кофемашину и наблюдаю за тем, как нагревается вода. Мысли хаотично мечутся между этим звонком и мужчиной, который ждет меня в спальне. Голый. Разгоряченный. И чертовски нетерпеливый.

— Завтра мы с отцом летим в Москву, — неожиданно заявляет мама.

Я замираю.

— Что?

— Планы изменились. Ты тоже собирай чемоданы. Утром вылетаешь в Россию.

Я стою посреди комнаты с телефоном в руке и не могу вдохнуть. Мамины слова звучат как приговор. Снова.

Сколько раз в своей жизни я уже слышала это: «Собирай чемоданы», «Мы вылетаем»? Обычно за этим следует: «Теперь тебя будут звать...» — и дальше новая легенда, чужие люди вокруг и очередная жизнь, в которой не останется ни прошлого, ни привязанностей, ни меня самой.

— Что произошло? — с трудом выдавливаю я, изо всех сил стараясь не психануть прямо в трубку.

— Пока не знаю. Папе позвонил Демид по срочной линии. После разговора он изменил все планы.

Следом за слепой яростью меня догоняет тревожная мысль. Что-то мне подсказывает, что внезапная смена планов родителей и недавняя попытка моего похищения не случайны и как-то между собой связаны.

— Сейчас Роланд свяжется с Борисом для усиления твоей охраны, — продолжает мама, и я мгновенно отмираю.

— Я не дома, мам…

— А где ты?

Повисает пауза. Я бросаю взгляд на разбросанную по полу одежду: мою юбку, его рубашку, бюстгальтер на спинке кресла. На пустую бутылку вина, которую мы допили далеко за полночь, разговаривая обо всем и ни о чем сразу.

— В другой стране. В гостях у одного парня.

Тишина на другом конце длится ровно три удара моего сердца.

— Борис знает? Твоя охрана с тобой?

— Знает. Я одна... — отвечаю односложно, потому что боюсь, что Давид может подслушивать.

Мама шумно выдыхает.

— Уверена, Борис не захочет лишиться головы и солжет твоему отцу о том, где ты находишься. Немедленно собирайся, позвони ему и скажи, чтобы к тебе отправили охрану. И только вместе с ней возвращайся домой. Ты меня поняла?

— Да.

Я прохожу в центр гостиной, наклоняюсь, подхватываю с пола свои трусики и подхожу к окну.

— Будь аккуратна, пожалуйста, — смягчает голос мама. — Я тебя очень люблю.

— И я тебя. Очень.

Я сбрасываю вызов и кладу телефон на подоконник. Поднимаю глаза и всматриваюсь в собственное отражение на стекле, за которым бушует ливень. Растрепанная, обнаженная, зацелованная. А за спиной — квартира, ставшая мне почти родной за эти три недели. Не хочу, чтобы это утро заканчивалось. Не хочу снова прятаться за очередной фальшивой биографией и прощаться с Дугаевым. Мне хочется застрять в этом моменте.

Я уже собираюсь отвернуться, чтобы вернуться в постель к Давиду и напоследок утонуть в его объятиях, но мое внимание приковывает темный силуэт в доме напротив, на том же этаже.

Человек слишком долго стоит неподвижно у окна. И мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Вглядываюсь в серую пелену, и сердце начинает колотиться быстрее. В руках у незнакомца что-то небольшое, темное. Телефон? Камера? Оружие?

Не успеваю разобрать. Тень отступает в глубину комнаты и растворяется, будто ее и не было.

Но ощущение чужого взгляда не исчезает. Похожее чувство я испытывала у аукционного дома за несколько минут до того, как двое наемников вышли из ниоткуда и заломили мне руки.

За все эти три недели не случилось больше ничего подозрительного. Ни единого намека на опасность, хвост или слежку. И я списала тот инцидент с попыткой похищения на случайность и свою невнимательность.

Но сейчас тревога вновь просыпается и накрывает меня с удвоенной силой.

— У тебя неприятности? — раздается позади голос Давида.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Он стоит в дверном проеме в одних льняных брюках, держа в руках маленькую коробочку, перевязанную лентой.

— Мне показалось, что за мной наблюдают, — делюсь догадкой я и снова смотрю в окно напротив.

Дугаев подходит ближе.

— Может, кто-то просто залюбовался видом, — усмехается он, скользнув откровенным взглядом по моему обнаженному телу. — И я прекрасно понимаю этого отчаянного.

Пытается перевести все в шутку, но сразу же достает телефон и кому-то звонит.

— Проверьте дом напротив. Все этажи. Потом доложите.

Он кладет телефон рядом с моим, переводит взгляд на меня и протягивает коробочку.

— Наконец привезли то, что по праву принадлежит тебе.

Я беру ее и открываю крышку. На бархатной подушке лежит перстень. Тот самый, с аукциона.

— Я уже решила, что ты забыл.

— Я ничего не забываю.

Провожу пальцем по холодному металлу.

— Ты знаешь, как называется этот перстень? — спрашивает Давид.

— Знаю.