Брук Лин – Чёрный сад (страница 9)
Главное правило в моей лжи — это отчасти говорить правду. Тогда любая ложь кажется очень убедительной.
Взрослая женщина, которую я вообразила в голове — моя прабабушка Эльвира, которая могла спокойно захотеть купить подарок для любимого внука — моего отца.
Мелочи. Но они всегда важны.
Зал снова наполняется шумом гостей. Видимо, скоро начнется второй акт. Но мне сейчас не до чужой драмы. У меня тут свой, куда более захватывающий спектакль разворачивается.
Давид резко дергает меня на себя, оттаскивая от перил вглубь ложи. Ставит на ноги, но не отходит. Пока я хватаю ртом воздух, пытаясь унять головокружение и восстановить равновесие, он достает телефон из внутреннего кармана пиджака. Набирает кому-то и прикладывает смартфон к уху.
— Проверь Катарину Лисовую. И отправь мне все данные, — отдает четкий приказ и сбрасывает вызов, не дождавшись ответа.
Он не сводит с меня свой тяжелый, давящий взгляд. В горле першит, кожа саднит. Я касаюсь шеи, где до сих пор фантомно ощущаются тиски его пальцев.
— Прости, что соврала, — выдыхаю я, стараясь звучать как можно мягче. — Но я клянусь, что не знала о твоем существовании до аукциона. Да и что я могу против тебя?
Я поджимаю губы, всем видом демонстрируя абсурдность его мыслей. Но Давид игнорирует мою игру в невинность.
— Кто тебе подделывал документы? — продолжает он свой допрос.
— Видимо, какой-то неопытный олух, раз меня так легко рассекретили.
— Наоборот, — возражает Дугаев. — Работа проделана отличная.
— Настолько отличная, что я уже дважды подвергалась покушению на свою жизнь? — я издаю нервный смешок. — Я понятия не имею, кто именно подделывал документы. Я лишь объяснила знакомому, что сейчас скрываюсь и не могу вылететь из Штатов под своими настоящими данными. И мне обещали сделать все наилучшим образом.
— Почему именно тебя выбрали на это дело? — Давид не унимается.
И меня начинает это напрягать. Пора топить лед, пока он меня не раздавил.
— Ну, скоро тебе отправят информацию обо мне, и ты все узнаешь… Хотя после того, что ты там прочтешь, шкатулку и подлинники картин ты со мной наедине точно не оставишь.
— Воровка?
— Грешила пару раз, — хмыкаю, изображая легкомысленность. — Ну, плюс связи решают. Ты знаешь, насколько я
И вот так постоянно — я что-то придумываю на ходу. Выдумываю людей, события, мотивы. Вру, вру, вру.
Сначала этот навык был для меня просто игрой и проверкой собственных возможностей. А потом я и не заметила, как ложь стала неотъемлемой частью меня.
— Получается, трахаешься с этим знакомым за деньги? — подытоживает Дугаев.
— Трахаюсь, потому что хочу. А работа прилетает бонусом, — исправляю его. — Только как моя личная жизнь относится к делу?
Давид оценивает меня с полминуты. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, опускается ниже, словно пытаясь сопоставить образ дешевой аферистки с той женщиной, которая стонала все эти дни под ним.
— Эмма Торнтон была поблагороднее, — заключает он.
— Неужели? — изгибаю бровь. — И в чем же благородство Эммы? Разве не она в первую же ночь оказалась в твоей постели, забыв о всех приличиях?
Я подхожу вплотную к нему.
— Но, если ты так сильно хочешь… — вкрадчиво шепчу я. — Для тебя я могу остаться Эммой. Имя не меняет сути. Я все так же люблю секс, искусство и жадна до новых ощущений.
Мои пальцы вновь касаются узла его галстука, который я так и не развязала до конца. Я заканчиваю начатое и, потянувшись к воротнику, расстегиваю первую пуговицу. Вторую.
Давид не двигается и не отводит взгляда от моего лица. Его дыхание становится тяжелее, а зрачки расширяются, пожирая карий цвет радужки.
— Что ты хочешь найти в моих глазах? — шепчу я, замечая, как его взгляд затуманивается уже знакомой пеленой наваждения.
— Ничего из того, что мог бы найти.
— Но ты ищешь... — я провожу ладонью по его груди, ощущая, как бешено бьется его сердце. — Я напоминаю тебе кого-то?
— Ты слишком много думаешь.
— И тебя это заводит.
Медленно, не разрывая зрительного контакта, я опускаюсь перед ним на колени и касаюсь пряжки его ремня. Секс и подчинение — единственное, что действует на него безотказно. Единственный язык, на котором мы оба говорим без перевода. И сейчас этот язык нужен мне, чтобы выжить.
Внутри все дрожит от страха, что он может не купиться на мою уловку. Сердце заходится от омерзения к себе и к сложившейся ситуации. Но сквозь эту панику и тошноту еще сильнее пробивается темный, постыдный жар.
Дико признавать, но даже сейчас, на грани смерти, я хочу его...
— У тебя сегодня день рождения, Давид, — напоминаю я, глядя на него снизу вверх. — И если ты хочешь, я могу сегодня быть кем угодно…
Делаю все, чтобы окончательно усыпить его бдительность, и молюсь, чтобы досье на Катарину Лисовую оказалось кристально чистым и убедительным.
Мужчина смотрит на меня сверху вниз. Молчит секунду, другую, борясь с собой. А затем резко запускает пальцы в мои волосы, грубо сжимая их в кулак и заставляя запрокинуть голову. В его глазах ни капли нежности. Только голод. И что-то еще. Что-то, чему я не могу дать название…
— Тогда постарайся, — приказывает он. — Чтобы я тебе поверил.
Глава 5
Три недели. Двадцать один день. Ровно столько прошло с того момента, как Давид поверил — или сделал вид, что поверил — в легенду Катарины Лисовой.
Я осталась в Лондоне. Сначала до понедельника — под предлогом забрать документы у его человека. Потом до среды — ради «еще одной ночи». Потом до выходных, под его небрежное: «Куда ты спешишь?».
Но спустя неделю мне все же пришлось вернуться в Калифорнию, чтобы не вызвать подозрений у собственной охраны. Я думала, что на этом все оборвется. Но Давид позвонил уже на следующий день и спросил адрес. Я продиктовала координаты, и через семь часов мы сидели друг напротив друга в ресторане, а ночью я засыпала в его номере отеля.
В тот момент стало очевидным, что мы оба наглухо и плотно подсели друг на друга.
Это превратилось в традицию. Калифорния, Лондон — разницы больше не существовало. Мы пересекали континенты, как соседние улицы. Он — ради нескольких ночей со мной. Я — ради него. И ни один из нас ни разу не спросил, чем это все закончится.
Сейчас наше очередное совместное утро в его лондонской квартире. Город за окном заливает дождем, идеально отражая мое сегодняшнее внутреннее состояние. Мой день начался раньше обычного. Странные сны не давали покоя: я ворочалась, просыпалась, проваливалась в полудрему и в конце концов сдалась. Открыла глаза и теперь просто лежу, слушая, как капли барабанят по стеклу.
Давид еще спит. Во сне его лицо совсем другое. Расслабленное, умиротворенное, без той вечной напряженности, которая присутствует в нем всегда. Складка между бровей исчезла, жесткая линия рта смягчилась. Он выглядит... почти безобидным.
Так и хочется протянуть руку и провести пальцем по его щеке. Прочертить каждую линию, дотронуться до родинки у виска, которую я приметила еще в самую первую ночь и с тех пор всегда неосознанно нахожу глазами. Скользнуть по старому шраму на шее, происхождение которого мне неизвестно, но который каждый раз хочется изучить языком.
Меня не отпускает странное ощущение, будто я знала его всегда. Будто его голос, запах, руки были со мной задолго до аукциона, до Лондона, до всего остального. Это поднимается во мне каждый раз, когда он оказывается рядом, и исчезает, стоит за ним закрыться двери. Но с каждым разом оно проникает все глубже. И я не понимаю, пугает это меня или, наоборот, успокаивает.
— У тебя очень прожигающий взгляд, малышка, — шепчет Дугаев, не открывая глаз.
— Ты такой красивый и безобидный, когда спишь. Необычная картина, — признаюсь я, не меняя позы.
Он размыкает веки, и наваждение мгновенно испаряется. Передо мной снова прежний Дугаев.
— А в обычное время я страшный и опасный?
— Обычно ты пугающе-притягательный, — исправляю его и все-таки позволяю себе провести пальцем по его щеке. — У тебя вечно напряженное, сосредоточенное лицо. Как будто ты просчитываешь все на десятки ходов вперед.
— Так и есть, — он перехватывает мою ладонь и целует кончики пальцев. — Старая привычка.
— А со мной ты тоже просчитываешь?
— С тобой я всегда начеку, маленькая аферистка.
Давид подается вперед, хватает меня за талию и одним движением притягивает к себе. Нависает сверху, сдергивает одеяло и смакующим взглядом скользит по моему обнаженному телу. Смотрит так пристально, словно видит меня впервые, хотя за эти три недели изучил каждый изгиб.
И этот взгляд всегда действует безотказно.
Соски мгновенно твердеют в предвкушении его прикосновений. Давид наклоняется, проводит влажным языком по шее, спускается к ключице и задерживается на ней, прикусывая кожу. Я прикрываю глаза, растворяясь в этом ощущении, выгибаюсь ему навстречу и чувствую, что еще немного и окончательно потеряю себя в нем.