Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 60)
– Частично, – ответила Навани, – до вторжения. Я знаю, что им удалось сохранить одних и тех же спренов пламени в течение нескольких месяцев подряд и те не пропадали в Когнитивной реальности. Для этого необходимо поддерживать огонь.
– Да, но это не все! – подхватила Рушу. – Из их исследования я узнала нечто поразительное: спрены пламени остаются на месте еще дольше, если их вознаграждать.
– И какой же награды хотят спрены пламени? – спросила Навани. – Больше углей?
– Имен, – поведала Рушу. – Имен и комплиментов. Светлость, когда о спренах думают, их форма меняется в соответствии с мыслями.
– Я читала о процессе придания формы, – кивнула Навани. – Если их измерить, они застывают в зафиксированных размерах. Однако… комплименты?
– Этого зовут Биппи, – сказала Рушу, указывая на одного из спренов. – Видите вихорчик у него на макушке?
Почувствовав направленное на него внимание, Биппи взглянул на них, подскакал к дверце печки и уставился наружу непропорционально большими глазами. Частица самого огня откликалась на простое упоминание данного ей имени.
– Потрясающе! – восхитилась Навани.
Следовавшие за ней спрены славы закружились вокруг обеих женщин.
– Со временем мы сможем их разводить, – продолжила Рушу. – Целый… табун? Косяк?
– Я голосую за язык, – высказался другой ревнитель. – Язык спренов пламени.
– Пусть язык, – согласилась Рушу. – Будет целый язык одомашненных спренов пламени. Судить пока рано, но вы, светлость, вероятно, правы. Если они поддаются дрессировке, то их можно научить забираться в фабриали и вылезать обратно по команде.
«Одомашненные спрены пламени? – подал голос Сородич. – Чушь!»
«Неужели?» – отозвалась Навани, все еще наблюдая за Биппи.
Рушу водила пальцем перед стеклом из стороны в сторону, и Биппи бегал туда-сюда вслед за ним. Когда Рушу похвалила его за фокус, Навани готова была поклясться, что спрен засветился ярче.
«Разумные спрены ищут уз с людьми, – напомнила Навани. – Почему бы и малым не хотеть того же?»
«Это… это неестественно», – ответил Сородич.
«Прости, – возразила Навани, – но то же можно сказать и о жизни в башне с регулируемой температурой. Если бы мы руководствовались только тем, что естественно, мои соплеменники бегали бы нагишом по лесам и испражнялись под кустом».
Сородич запыхтел на краю сознания Навани, будто сам стал раскаленным углем.
«Ты говорил, что наши методы жестоки, – мысленно произнесла Навани, постаравшись смягчить тон. – Я пытаюсь как-то это исправить. Мы держим чуллов в качестве тягловых животных. Нельзя ли сделать так же и со спренами? Если находиться в фабриале спрену неприятно… что поделать, чуллу тащить груженую телегу тоже нелегко. Но если принять, что это не слишком ужасно, то у нас должно получиться выдрессировать их, чтобы они шли на это добровольно за вознаграждение. Можно разводить их. Разве так не будет лучше? Если спрены будут сидеть в фабриалях посменно, приучившись добровольно входить и выходить?»
Она затаила дыхание в ожидании ответа. До сих пор Сородич придерживался по данному вопросу непримиримой позиции.
«Сородич, посмотри в глубь моей души, – направленно подумала Навани. – Посмотри, я правда пытаюсь».
«Я вижу», – ответил спрен.
Рушу подскочила на месте, озираясь, как и остальные ревнители. Значит, Сородич решил сделать так, чтобы его услышали все.
«Вы пытаетесь создать хорошую вещь, – сказал он. – Лучше бы все спрены оставались свободными. Но… если это сработает… пожалуй, я соглашусь на компромисс. Спасибо. За то, что слушаете и меняетесь. Я забыло, что люди на такое способны».
Навани выдохнула, у нее словно гора свалилась с плеч.
Рушу вытаращила глаза и, порывшись в кармане, достала блокнот.
– Сородич? – шепнула она, и вокруг нее вспыхнул спрен благоговения. – Спасибо за разговор со мной. Огромное спасибо!
«В чем дело?» – спросил Сородич у Навани.
«С момента создания наших уз Рушу без конца о тебе расспрашивала, – подумала в ответ Навани. – Неужели ты не слышал?»
«Я же говорю, я не обращаю внимания на каждое слово, произнесенное в моих залах, – отозвался спрен. – Только на важное».
Он помолчал и уточнил: «А это важно?»
«Для Рушу – да», – заверила Навани.
Ревнительница с блокнотом в руках кусала губы и с мольбой смотрела на королеву.
– Рушу была бы рада возможности побеседовать с тобой, – произнесла Навани вслух. – Думаю, она хочет расспросить тебя о фабриалях.
– Хорошо, – ответил Сородич, и Рушу тихонько ахнула. – Тебе пора идти, Навани. Полагаю, твой муж договорил с моим сородичем. Будут последствия.
Навани кивнула. Уходя, она услышала первый вопрос Рушу, который, к ее изумлению, касался отнюдь не фабриалей.
– Навани говорит, – начала ревнительница, – что ты не относишься ни к мужскому, ни к женскому полу.
– Это так.
– Можешь рассказать об этом подробнее? – спросила Рушу.
– Человеку такое, должно быть, очень странно.
– Вообще-то, нет, – тихо произнесла Рушу. – Ничуточки. Пожалуйста, продолжай. Я хочу понять, каково быть тобой.
Навани с удовлетворением оставила их беседовать. Эксперимент с фабриалем выглядел многообещающе, но важнее было другое. Она подозревала, что, если удастся приучить Сородича общаться и с другими учеными, это поспособствует его дальнейшему восстановлению. Пока спрен сотрудничал с ними только потому, что Навани фактически заставила его создать узы. Чем больше у Сородича появится друзей или хотя бы знакомых, тем лучше.
Впрочем, пришло время разобраться с другим спреном. И с мужем, решившим стать богом.
24
В танцевальном кругу
Сзет-сын-Нетуро находил в ветре нечто волшебное и потому танцевал с ним.
Поначалу четкими, методичными движениями, в строгом соответствии с заученными элементами. Он шагал и разворачивался по широкому кругу возле большого валуна. Сзет походил на ветви дуба: жесткие, но податливые. Когда они трепетали на ветру, мальчику казалось, что он слышит, как их души стремятся вырваться на волю, сбросить кору, точно шелуху, и в приливе радости обнажить новую кожу, пусть даже ее щиплет холодный воздух. Болезненно и восхитительно, как все новое.
Босые ступни Сзета шуршали в танце по утоптанной земле, пачкаясь в ней, с наслаждением ощущая почву. Он подобрался к самому краю, чиркнув ногами по траве, затем двинулся обратно, кружась под пение флейты сестры. Музыка была его партнершей в танце, ожившим в звуке ветром. Флейта – голос самого воздуха.
Во время танца время для него загустевало. Патока минут, сироп секунд. И все же ветер лавировал в них, вплетался в каждое мгновение, приостанавливался, а потом уносился прочь. Сзет следовал за ним. Подражал ему. Становился им.
С каждым обходом камня движения делались все более плавными. Уходила жесткость, все меньше становилось заранее продуманных шагов. Со лба срывались капли пота, уносясь к небу, а Сзет обращался в воздух. Вихрящийся, кружащий, безжалостный. Круг за кругом, танец в знак поклонения камню в центре пятна голой земли. Самому крупному в округе: пяти футов в поперечнике и трех в высоту, – во всяком случае, столько выступало над поверхностью почвы.
Становясь ветром, Сзет чувствовал, что может коснуться камня, не знавшего людских рук. Представлял, каков он на ощупь. Камень его семьи. Камень его прошлого. Тот, кому он посвящал свой танец.
Наконец Сзет остановился, тяжело дыша. Мелодия флейты оборвалась, и единственными аплодисментами ему служило блеяние отары. Овца Молли в который раз забрела на круглую площадку для танца и теперь пыталась съесть священный камень, чтоб ее! Никогда не была слишком умной.
Сзет глубоко дышал, по лицу ручьем тек пот, капая на утоптанную землю и оставляя крапинки, точно звезды.
– Ты слишком усердно тренируешься, – сказала сестра, Элид-дочь-Зинид. – Серьезно, Сзет. Неужели нельзя хоть иногда расслабиться?
Она поднялась с травы и потянулась. Элид было четырнадцать – на три года больше, чем Сзету. Как и он, ростом она не вышла, но, в отличие от тщедушного брата, была коренастой. Ствол и ветка, как звал их Дольк-сын-Долька. И это соответствовало истине, хоть оба Долька и были идиотами.
Элид носила оранжевое цветовое пятно – яркий элемент одежды, помечавший их как прибавляющих. Один предмет на человека, какого угодно цвета. В данном случае – ярко-оранжевый передник поверх серого платья и белоснежной рубашки. Элид покрутила флейту в пальцах, ничуть не заботясь, что именно так сломала предыдущую.
Сзет склонил голову и пошел к глиняному корыту за водой. Невдалеке стояла их ферма: прочный дом из досок, скрепленных деревянными штифтами. Никакого металла, разумеется. Отец Сзета работал на крыше, заделывая дыру. Обычно он присматривал за другими пастухами, наведывался к ним, чтобы помочь. Это имело отношение к какому-то обучению, сути которого Сзет не понимал. Какое обучение нужно пастухам? Надо просто слушать овец, идти за ними и следить, чтобы с ними ничего не случилось.
Сейчас Нетуро был свободен от своих обязанностей и занимался домом, который построил вместе с братьями. Большинство овец паслось на лугу напротив дома – неблизко, но в поле зрения. Некоторые, вроде Молли, предпочитали оставаться рядом с жилищем. Сзету нравилось, когда получалось использовать поля возле дома, ведь тогда он мог оставаться вблизи камня и танцевать для него.