Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 151)
«Не могу, поскольку узы связывают меня лишь с уроженцами твоего края».
– Жаль, – произнес Сзет. – Я бы хотел, чтобы ты сказал ему, что я за ним наблюдаю. Голос в голове укоренил бы страх.
«Пожалуй, кое-что мне под силу. Посмотрим».
Вскоре Сзет присоединился на берегу к торжествующим солдатам: потерь не было, не считая парочки ран, враги побеждены. Он не стал праздновать ни с ними, ни с восторженными рыбаками, принесшими своим защитникам пива и еды. Его не удерживали, когда он пошел прочь. Люди знали, что обычно он не участвует в подобных пирушках.
Вместо этого он стоял у взморья, глядя на два догорающих корабля. Стоял до тех пор, пока из монастыря, как он и ожидал, не приехал отряд всадников. Впрочем, увидеть среди них отца он не рассчитывал. Нетуро подбежал, заметил кровь на одежде сына и обнял его.
– Сзет, – сказал Нетуро, и тепло его объятий показалось юноше далеким, – что ты наделал?!
Это что… ужас в голосе отца? Сзет отстранился, силясь понять его эмоции.
– Защитил наши берега, – ответил он. – Сделал то, что мне приказали.
– Ты зашел слишком далеко! – крикнул стоявший поодаль Генерал. – Сжег корабли?! Они вернутся с сотней!
– Сэр, я позаботился о том, чтобы они не вернулись, – ответил Сзет, чувствуя растущее внутри раздражение.
– Тебе не следовало принимать такое решение.
– Но я действовал в соответствии с цепочкой командования, – возразил Сзет, злясь еще больше. – Меня отправили защитить берега. Таков был ваш приказ. Вы велели мне патрулировать и выработать стратегию. Я так и сделал! В точности как мне было приказано.
– Сынок, ты взял на себя слишком много, – проговорил Нетуро.
– Камни! А как я должен был это понять? – воскликнул Сзет, выходя из себя.
Нетуро оглянулся на Генерала, освещенного дрожавшим пламенем фонаря. В бухте потухли последние огни: горящие корабли наконец ушли под воду. В зеркальной поверхности вновь отражался лишь лунный свет, от пламени остались одни воспоминания.
– Сзет, возвращайся в лагерь, – распорядился Генерал. – Мне… понадобится обратиться к более великим умам, чем мой, чтобы решить, что с тобой делать.
60
Пойди и посмотри
Адолин обходил войско во время обеда, по очереди посещая каждый малый лагерь. Ему всегда не слишком хорошо давались цифры или слова. Он нередко чувствовал себя тупым, слушая разговоры женщин – или даже, как ни странно, разговоры Шаллан с Каладином. Он улавливал сказанное, но упускал подтекст.
Но в одной области он был хорош, и то были имена. Люди жаловались на плохую память на имена, Адолин слышал такое десятки раз. Когда-то у него с этим тоже было плохо. Но опыт подсказывал ему, что трудности с запоминанием имен сродни трудностям с обращением с мечом. При должном старании большинству людей под силу этому научиться.
Имя что-то значит. Адолин это понял, когда, пожав руку копейщику, припомнил, как его зовут, и увидел яркую искру, вспыхнувшую у того в глазах. Не важно, темных или светлых.
Знание имен имело свою цену, ведь Адолину были знакомы лица павших. Эту цену он был готов платить снова и снова, потому что, если уж тебе суждено умереть за кого-то, хорошо бы по крайней мере умирать за кого-то, кто знает, кто ты такой.
Солдаты, возле которых он остановился сейчас, притянули спренов смеха – носившиеся кругами серебряные стрелки, – потому что Адолин рассказал историю о том, как пришел на танцы и обнаружил, что надел штаны задом наперед.
Он выслушивал опасения и жалобы солдат и обещал что-нибудь сделать с упрямыми интендантами и безвкусной душезаклятой едой. Расспрашивал о родне, возлюбленных, устремлениях и старался изо всех шквальных сил все это запоминать.
Существовала бешеная прорва вещей, с которыми у Адолина Холина дело обстояло плохо. Но он не желал, чтобы в их числе было взаимодействие с людьми.
Адолин переходил от одного лагеря к другому и в каждом слышал одну и ту же историю. Кампания шла меньше трех дней, а уже успела всех измотать. Как правило, войны не состояли из сплошных боев, всего лишь из периодических стычек или полномасштабных сражений. Нынешняя же отличалась. Здесь не прекращалась изнурительная борьба, вынуждающая все время быть начеку, поскольку бой мог возобновиться в любую минуту. Это сказывалось.
Людей не так уж трудно накрутить и взбодрить, когда нужно выиграть всего одно решающее сражение. Можно поддерживать их воодушевление на протяжении серии стычек, как на Расколотых равнинах, где был шанс покрыть себя славой и имелся хорошо обеспеченный тыл. Здешняя же длительная, но агрессивная осада – другое дело. Малая численность защитников означала частые смены в куполе. Она означала сдерживание врага, а не завоевание плато или захват позиций. В самые удачные дни они оставались на прежнем месте – и все равно в лагерь возвращалось с каждым разом чуть меньше народу.
И потому Адолин противодействовал ситуации, как умел: историями о перевернутых штанах и о случаях, когда его вдохновляли другие солдаты. Напоминаниями об одержанных победах. И обращением по имени ко всем, кого удавалось припомнить. Его отец действовал бы иначе. Далинар говорил бы о королевствах, короле и идеалах, а не играл бы роль харизматичного командира. Он бы говорил солдатам, что нужно сражаться ради чего-то, а не кого-то. Потому что в случае гибели этого кого-то подход Адолина может привести к хаосу, тогда как страна или идеал в состоянии пережить смерть любого отдельного человека.
Подобные советы были хороши и разумны. Они не учитывали тот факт, что на самом деле ни один из этих солдат не сражался ни за страну, ни за идеалы. Во всяком случае, не в текущий момент. Страна или идеалы могли быть причиной, по которой они записались в добровольцы. Вероятно, они говорили, что сражаются именно ради этого. Но посреди пота и крови, хаоса и бури битвы они не дрались ни за что из перечисленного. Они дрались друг за друга.
Когда смотришь в глаза смерти, значение имеют люди.
Адолин брел прочь от последнего малого лагеря, унося с собой воспоминание о пугающем избытке пустующих мест. Когда он в последний раз чувствовал уверенность в ходе этой войны? Не конкретно в Азимире, в ходе всей войны с певцами? Его тоже потихоньку одолевала усталость.
Он остановился и посмотрел на бронзово-каменный купол. Там, внутри, коварный и безжалостный враг все увеличивал и увеличивал размеры укреплений, тогда как над людьми Адолина роились спрены изнеможения.
А впереди еще пять дней.
«К нам придет подкрепление, – сказал он себе. – Уже недолго осталось. Надо продержаться до тех пор».
Еще не поступило никаких сведений о призрачном войске, побеспокоившем основную армию, но та, хвала небесам, продвигалась вперед.
Адолин посмотрел на время, воспользовавшись тетушкиными наручными часами. Ближе к вечеру ожидалась Великая буря, но пока можно сделать пару вещей для помощи в сражении. Одна из них – заполнить пустующие места новыми телами. Да, успех обороны зависел от качества войск, поскольку ограниченные размеры поля боя не позволяли выставлять по многу солдат за раз. Но лучше закрыть место хоть каким-то телом, чем не закрыть вообще. Когда враг рвался вперед, требовалось чем-то преграждать ему путь. Так что Адолин встретился с Колотом у обширного пункта сбора, организованного на мостовой перед куполом, куда пришло несколько сот человек.
В азирской армии существовали всевозможные правила вербовки. У них – подумать только! – имелись вступительные экзамены. Войска в результате выходили сплоченными, дисциплинированными и хорошо оплачиваемыми, обеспечивали отличную карьеру. Однако эта система не была приспособлена для набора новых солдат, а также никак не допускала в их ряды иностранцев.
У Адолина же… алетийские войска были иного сорта. Личная гвардия самого князя состояла из людей со всего мира, а отец научил его тактике, являвшейся вековой алетийской традицией: вербуй так, будто от этого зависит твоя жизнь. Адолин улыбнулся, вспомнив рассказ Телеба о том, как он вступил в армию Далинара. Отец мог сколько угодно говорить о том, что люди сражаются за идею или за королевство, но причиной его успеха в немалой степени являлось личное обаяние.
– Что у нас тут, Колот? – спросил Адолин, оглядывая шеренги потенциальных новобранцев.
– Вы были правы: есть с чем работать, и изрядно. Чтобы пройти в азирскую армию, нужно обладать определенным видом смекалки, на чем многие отсеиваются. – Он немного помолчал и добавил: – Хорошо, что мы алети, а то пролетели бы к шквалу!
Адолин улыбнулся:
– Я побеседовал с Кушкамом. Судя по всему, вступительные экзамены нацелены не на проверку умственных способностей: это предлог для отсева бузотеров. Здесь будет много тех, кто никогда не пробовался. Но будьте внимательны с теми, кто пробовался и не прошел. Часть из них окажутся слишком агрессивными, слишком недисциплинированными, из-за чего и провалились, какой бы ни была официальная причина.
Колот хмыкнул:
– Все равно странный подход.
– Вы кого-то уже отсеяли?
– От вас это всегда принимают лучше.
Дивно! Адолин жестом позвал за собой Чаллу, дежурную письмоводительницу. Как и другие ученицы Мэй, она была весьма юна. Еще она немного косила и всегда носила при себе кусочек дерева, который крутила в руках.