Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 14)

– Что что-то не так, – всплеснул руками Шут, расхаживая по комнате. – Что-то до ужаса не так. Началось это несколько дней назад, а я не могу разобраться, в чем дело. Все жду, что правда обрушится мне на голову. Я не знаю, что делать или кому молиться, поскольку единственного известного мне истинного Бога мы отвергли и убили. И поэтому, Каладин, я провожаю тебя. В надежде, что, раз Ветер заговорила с тобой, значит какая-то часть того древнего божества наблюдает за нами. Когда кажется, что все не так, только надежда и остается.

– Стремления, – прошептала Сил.

– Это же какая-то старинная тайленская религия? – уточнил Каладин. – Что-то об эмоциях?

– И произошла она в древности от учений Вражды, – произнес Шут, – хотя указывать на это последователям Стремлений невежливо. Людям не нравится, когда их религию мифологизируют, как будто миф не может быть правдой. Так или иначе, Древняя дочь, я не думал, что ты падешь так низко, что поднимешь тему Стремлений.

– Почему? – спросила Сил. – Все человеческие религии немножко глупые, разве нет?

– Да, – согласился Шут, – однако Стремления учат, что при должной пылкости, при должном отношении и душевном настрое эмоции повлияют на твой успех. Если хочешь чего-то достаточно сильно, Космер даст тебе желаемое.

Каладин медленно кивнул:

– Пожалуй, в этом что-то есть.

– Дружок, – наклонился к нему Шут, – Стремления – чистой воды бред сивой кобылы.

– Почему? Нет ничего плохого в надежде! Стремления звучат обнадеживающе.

– Определенные люди извлекают слишком много выгоды из того, что звучит обнадеживающе, – сказал Шут. – Поверь тому, кто даже слишком в ладах с ложью: нет ничего проще, чем продать человеку ту историю, которую он хочет услышать. Стремления глубоко оскорбительны, если вдуматься хоть на секунду. Однажды я кормил бульоном с ложечки дрожавшую девочку в ныне не существующем королевстве. Я нашел ее на дороге, уводившей с поля боя, на которой она оказалась после гибели родителей – простых крестьян. Ее старший брат умер от голода и лежал в полумиле позади. Ты полагаешь, этот заморенный голодом ребенок не хотел есть? Полагаешь, ее родители недостаточно сильно хотели укрыться от ужасов войны? Полагаешь, будь у них больше Стремления, Космер бы их уберег?! Очень удобно верить, что люди бедны, потому что недостаточно желали богатства. Просто недостаточно страстно молились. Очень удобно видеть причину страданий в самих страдающих, а не в несправедливой жизни или в том, что рождение значит больше, чем способности. Или шквальные Стремления!

На последних словах он поднял палец, и словно по сигналу вокруг его ног вскипели лужами крови спрены гнева. Пожалуй, Каладин не видел прежде, чтобы Шут так заводился, тем более из-за чего-то, что не имело никакого отношения к разговору. С ним никогда не угадаешь. Шут частенько отпускал замечания, которые как будто ни с чем не вязались, а в итоге оказывались важными, как кинжалы, припрятанные в сапоге. Он пронзал ими врага, стоило тому утратить бдительность.

– Надежда нужна, Каладин, – заключил Шут, наклоняясь еще ниже. – Мы прямиком выступаем навстречу, вероятно, самому трудному моменту в нашей жизни. Помни: надежда чудесна. Храни ее, береги. Надежда – добродетель, но ключевую роль играет определение этого слова. Хочешь знать, что такое добродетель на самом деле? Это не так уж сложно.

– Если весь этот разговор – способ чему-то меня научить, – сказал Каладин, – то я бы поспорил с тем, что это несложно.

Шут, усмехнувшись, отступил на шаг и вскинул руки. Спрены гнева исчезли, а вокруг него взвились спрены славы – крошечные шарики золотого света.

– Добродетель – это нечто, что не утрачивает ценности, даже когда ничего не дает. Добродетель остается таковой без всякой платы или возмещения. Позитивное мышление полезно. Жизненно необходимо. Великолепно. Но оно должно оставаться таковым, даже если ничего тебе не дает. Вера, правда, честь… если они существуют только для того, чтобы чего-то добиваться с их помощью, то ты, к шквалу, упустил суть. – Он перевел взгляд на Сил. – Именно поэтому Ясна заблуждается насчет надежды, как бы умна ни была в столь многих вопросах. Если надежда ничего для тебя не значит в момент поражения, то она с самого начала не была добродетелью. Мне понадобилось много времени, чтобы научиться этому. И помогли мне записи человека, утратившего веру во все, во что он верил прежде, а затем основавшего новую веру.

– По описанию это кто-то мудрый, – заметила Сил.

– О, Сэйзед – один из лучших. Надеюсь, мне доведется однажды с ним повидаться.

– Когда это случится, может, немного его мудрости передастся и тебе, – заявил Каладин.

Шут воздел флейту к потолку, стремительно крутанул в пальцах и направил ее прямо на Каладина:

– Поздравляю! Ты занимался музыкой, слушал напыщенный вздор и вставлял колкости в неудобные моменты. Я объявляю тебя выпускником шутовской школы практической непрактичности.

Сил села на диван, хотя подушки под ней не примялись. Вид у нее был совершенно растерянный.

– Постой-ка, – сказал Каладин, – что же я теперь… твой ученик?

Шут разразился громким раскатистым хохотом и смеялся так долго, что это начало раздражать.

– Кэл, – выдохнул он, глотнув воздуха, – ты все еще слишком, слишком ценное человеческое существо, чтобы становиться моим учеником. Ты же возьмешься по-настоящему помогать людям! Нет, у меня уже был один мостовичок в учениках, и выпустился он там или нет, а до сих пор достаточно некомпетентен, чтобы сохранить за собой это звание.

– К твоему сведению, – заметил Каладин, – Сиг отлично справляется с командованием ветробегунами.

– Ты его испортил, – заявил Шут. – Нет, ты не мой ученик, но это не значит, что ты не можешь кое-чему научиться. Нечто вроде… перекрестного обучения бесполезности.

На этих словах он проткнул воздух флейтой.

– Сколько драмы, шквал побери! – воскликнул Каладин.

– Всего лишь стараюсь проводить тебя как следует, – пояснил Шут. – Близится конец, Каладин, и тебя ждут. Я хочу, чтобы ты выступил навстречу своему божественному предназначению бодрым шагом.

– Однако я не знаю, что буду делать, – сказал ветробегун. – Грядет война, но я не буду принимать в ней участие. Просто собираюсь помочь маньяку прийти в чувство.

– И только? – хмыкнул Шут. – Всего-то станешь первым психотерапевтом в своем мире.

Каладин взглянул на Сил, покачавшую головой.

– Мы понятия не имеем, что это такое.

– Потому что ты еще не до конца это изобрел, – ответил Шут и подался ближе. – Пора уже придумать метод противодействия тому, что я делаю. Итак, тренируйся играть на флейте. Добейся, чтобы Рошар тебя слушал. Помогай Ишару. Но знай, ты не вернешься, чтобы помочь Далинару, что бы тот ни думал.

– Играть на флейте, – повторила Сил. – Добиться, чтобы Рошар нас слушал. Помогать Ишару. Не возвращаться.

– Именно так, – подтвердил Шут. – А теперь идите. Мир нуждается в вас двоих больше, чем догадываетесь вы, или он сам, или кто бы то ни было, помимо вашего покорного Шута. Вам предстоит легендарная битва. К сожалению, сила мускулов в ней не поможет. Орудовать копьем придется иначе. Удачи.

Каладин со вздохом поднялся, как вдруг произошло нечто особенное. Шут протянул руку и не отнял, когда ветробегун неуверенно взял ее. Рукопожатие вышло крепким.

– Знаешь, Каладин, что в тебе привлекло меня первоначально? – спросил Шут. – Ты сделал одну из сложнейших вещей в жизни: дал себе второй шанс.

– Я использовал этот второй шанс… может, даже третий, – признал Каладин. – Но что теперь? Кто я без копья?

– Разве не интересно будет выяснить? Неужели ты никогда не задавался вопросом, кем бы стал, если бы не нужно было никого спасать, никого убивать? Ты так долго жил ради других, Каладин. Что случится, если ты попробуешь пожить для себя? – Шут поднял палец. – Я знаю, ты пока не можешь ответить. Пойди и выясни.

С этими словами он отвесил поклон и добавил:

– Спасибо.

– За что?

– За вдохновение, – произнес Шут, выпрямляясь.

Он посмотрел на Каладина, на Сил. Улыбнулся с нежностью и в то же время с сожалением.

У Каладина по спине пробежал холодок.

– Мы… больше не увидимся, Шут?

– Кэл, будущее никому не известно. Даже мне. Давай назовем это не прощанием, а… длительным периодом вынужденной разлуки, необходимым для того, чтобы у меня было время придумать самое совершенное, исключительное оскорбление. Если же мне не доведется доставить его лично… тогда будь любезен, окажи мне услугу – вообрази сам, до чего оно восхитительно. Хорошо?

– Хорошо, – ответил Каладин.

Шут подмигнул ему, подошел к двери и громко постучал.

В следующее мгновение открыл Далинар:

– Шут, ты наконец-то с ним закончил? Я прождал битый час!

– Он полностью в твоем распоряжении, – ответил Шут, удаляясь широким шагом. – Не забудь, о чем я говорил.

– Не забуду, – хором отозвались Каладин и Далинар. И переглянулись.

– Шут, – окликнул Каладин, перед тем как тот скрылся из виду, – а что насчет моей истории?

– На сей раз ты сам расскажешь свою историю! А если повезет, Ветер присоединится к тебе.

И Шут ушел. Негромкий свист затих вдалеке.

– Думали ли вы когда-нибудь, что будете плясать под его дудку? – спросил Каладин Далинара.

– Подозреваю, что мы пляшем под нее не первый год, не зная об этом, – ответил Далинар, отступив на шаг и жестом приглашая Каладина войти. – Заходи. Мне надо сказать вам двоим пару слов перед дорогой.